Руслан Васильев – Референт рая (страница 8)
Ну, надо так надо.
– Данила, есть у меня склонность к журналистике?
Я хмыкнул. Я зарделся недавней паникой и засмеялся. Потрепал Верочку по плечу, как собрата по профессии. Испытывая облегчение и разочарование, которое нарастало до ощущения чудовищной, невозвратимой потери.
– Что? – спросила она
– Дура! – ответил я, готовясь балаболить. – У тебя есть талант. От Бога. Но, конечно, Бог-то Бог, но и сам будь не плох. Тут надо постоянно работать. Писать, писать и писать! Главное – правильно ставь ударение в этом глаголе и совершенствуйся. Потому как иначе…
– Замолчи! – приказала она, чтобы вновь приблизить свои зеленые глаза и поцеловать меня уже в губы. Легко. Касанием. Не позволив ответить.
– Первый раз в жизни меня целуют за эпитет «дура», – констатировал я.
– Что с дуры-то взять? – пожала плечами Верочка.
Я согласно кивнул головой и привлек ее к себе. Паника улетучилась. Время остановилось. Прохожих как не было, так и не было. На Минск наползал вечер.
– Запахнись – простудишься. – Теперь я сам застегивал пуговицы ее пальто. – Что это было, Верочка?
– Что это будет, Даник?
– И что?
– Может, любовь?
– Может…
Мы стояли, обнявшись, и не было никакой осени, никаких страхов, никакой боли. Только тепло и нежность.
– Мне надо возвращаться на работу. До завтра, Даник…
– До завтра, Верочка… Дай Бог!
Она отстранилась и рассмеялась.
– Бог-то Бог, но и сам будь не плох. – Верочка еще раз поцеловала меня. – Даже очки не снял! Ну, и ладно.
– Вера…
– Молчи. Так сейчас даже лучше. – Она сделала несколько шагов с поднятой в приветствии рукой. – Люблю… – сказала она тихо-тихо, но я услышал. Не мог не услышать.
Ее рука упала вниз.
– Люблю, – повторила Вера еще тише.
После чего дерзко улыбнулась, расстегнула пальто и полетела обратно в редакцию. К Егорию и баскетболу.
– Вера! – крикнул я, избавившись от очков.
Она сразу остановилась и оглянулась. Я помахал рукой и прошептал:
– Люблю…
Верочка улыбнулась и кивнула головой. Она тоже услышала, возможно, зная все наперед.
***
Я опустил руку в карман и обнаружил там 20-копеечную монетку…
Подбросил ее, загадав: если «орел», то у нас с Верочкой не легкомысленная интрижка, а долгие, серьезные отношения. Может, даже такие, что и навсегда. В варианте «жили они долго и счастливо, а умерли в один день». Разжал кулак – «орел». Еще – «орел».
Я рассмеялся. Мне стало легко. Я ничего не боялся, и никакие сомнения меня не грызли. Совесть, которая могла укорять разницей в годах, была спокойна. Получается, все тип-топ – без пошлости? У меня как будто выросли крылья, хотя это, конечно, стопроцентная завиральщина. Но, с другой стороны, что это я ряжусь в старики?! Негоже! Еще полетаю! Мы оба свободны, нас влечет друг к другу. Так вперед и с песнями! И слава хересу не налитому и не выпитому! Слава!
Наконец-то на проспекте появились прохожие, и кое-кто начал обращать на меня внимание. Я спрятал 20 копеек (так рождаются капиталы!), очки утонули в другом кармане с залежалым платком. Надо двигать!
Через минуту я был уже у церкви Петра и Павла, в которую ходила моя прабабушка, не говоря уже о бабушке и маме. Зашел, написал записки «О здравии» и «О упокоении». В первую вписал Верочку. Премьера.
Чтобы там ни случилось завтра или послезавтра. Я просто почувствовал, как она мне дорога и что я могу просить за нее у Бога. О благополучии. Если не возлюбленной, то девушки, о которой хочется заботиться и которая заслуживает этой заботы, ибо сама всегда настроена на помощь, сострадание.
Помолился, прося здоровья и только здоровья. Физического и психического. Для всех. Обратился к ушедшим… Никакой серости в глазах. Никакого камня на душе, кинжала за пазухой.
Через 15 минут променада в «созерцательном» темпе я уже поднимался по лестнице подъезда, на которой мне встретились соседи с нижнего четвертого этажа – Яша и Глаша. Они возились у своей двери, переругивались, но, похоже, незлобиво. Ибо у них уже кое-что было. По крайней мере, оттопыренный карман пальто Яши говорил именно об этом.
– Привет, соседи!
– Здорово, – откликнулся Яша.
– Здравствуй, Данила, – чинно молвила Глаша.
Запойная, спитая парочка неопределенных лет и неопределенных занятий. То колотят друг друга, то милуются, но ни дня без стакана. Где работают, как работают – непонятно. Загадка покруче, чем фабула о «темной материи» и «темной энергии», что гложет умы астрофизиков. Но размышлять о «высоких отношениях» соседей мне совсем не хотелось.
А хотелось мне есть! Я это понял, едва переступив порог своей квартиры.
– Так! – бодро воскликнул я и отправился на кухню, благо всегда придерживался правила «запас беды не чинит».
Я включил телевизор, выбрав российское политическое шоу. Из холодильника достал кастрюльку с солянкой. Налил, не сдерживая порывов черпака, приличный суповой тазик. Быстро нарезал зелень. Петрушка и укроп всегда стояли в холодильнике в баночках с водой. Еще лимончик, маслины. Все добавил в тазик с солянкой. Поставил разогреваться в микроволновку.
Ложка, хлеб, сметана, масло – на месте. Но чего-то не хватало. «Пино-нуар?» – подумал я. Нет! Есть же еще селедочка и картошечка в мундирах. А Мышлаевский, безусловно, был прав, когда утверждал, что селедка без водки – это извращение. Как можно?!
Достал початую бутылку и лафитник грамм на 40, не больше. Отрезал хлеба, намазал сливочным маслом. Порезал кружочками свежий огурец, разложив их на хлебе. Красный репчатый лук кружочками. Малосоленую, но жирную сельдь сбрызнул подсолнечным маслицем. Почистил картошку, решив ее употребить в холодном теле. Достал из печки тазик. Сметана. Налил лафитник. Примерил вилкой кусок селедки, подцепив заодно кружок лучка. Выпил. Хватил рыбку. Потом хлеб с огурцом. Крякнул…
В голове сразу немного зашумело. Вспомнил о картошке. Все-таки разогрел. Но перестал суетиться. Утвердился в положении «сидя». Опять селедка и огурец. Еще рюмочка. И солянка.
По телеку рассказали анекдот о двух блондинках, которые ходили по лесу и выбирали новогоднюю елку. Бродили долго и вконец замучились. «Слушай, – наконец-то сказала одна. – Давай больше не искать – возьмем елку без игрушек».
Я приветствовал анекдот третьим лафитником, вспомнив, что словенская водка, настоянная на еловых шишках и иголках, называется «Смрековец». Налег на солянку. Подчистую! Тазик в раковину. Включил чайник. Пока он подходил к кипению, помыл посуду. Подумал о рюмке коньяка, но отказался. Сделал растворимый кофе. Перебрался в комнату с телевизионной плазмой, в которой сразу поселил «кухонное шоу», но с минимальным звуком. Прилег, закрыл глаза. Вначале увидел ее – толстую женщину, но она была не печальной, а даже веселой. Потом в дремоту пришла Верочка. Задумчивая, но родная.
Я заснул на полчаса. Не глубоко. Пробудился с телевизионными новостями и сразу понял: пора собираться в театр – давали «Пиковую даму».
«Пиковую» я любил, да и новая минская постановка мне нравилась. Была в ней и традиция, и находки. Тот же мрачный фиолетово-зеленый свет в сцене, когда хор поет о «небывалом солнечном деньке». Так зрителя сразу помещают в сумрачный внутренний мир Германа.
Псих ненормальный, а Лиза ему под стать. Два сапога пара. Один свихнулся на трех картах, другая – нервная дамочка, расположенная к суициду. Помните, какой ее любимый романс? «Но что ж досталось мне в сих радостных местах, в сих радостных местах? Могила, могила, могила!..». Вот и сомкнулись темные воды Невы…
Но кто в «Пиковой» вышел-таки в козыри, сорвав все банки? Чьи ставки сыграли не только в «Фараоне»? Конечно, князя Елецкого! Спел два красиво-нудных романса, но зато избежал женитьбы на суициднице и обчистил Германа на все его скопленные и выигранные деньги: «Ваша дама бита! – Какая дама? – Та, что у вас в руках!»
… Такие легкие и даже счастливо беззаботные мысли забавляли меня под душем, за бритьем, причесыванием, чисткой туфель, одеванием парадного костюма. Выбор между пальто и курткой я сделал в пользу второй. Напевая в четверть голоса «Ночью и днем – только о нем», я вышел из квартиры, закрыл замки. Опуская ключи в карман куртки, тут же обнаружил так и не замененный платок. Чертыхнулся. Но возвращаться не стал. В брюках был свеженький, сбрызнутый одеколоном. А вот 20-копеечную монетку моментально подбросил – «орел». Порядок!
Но внизу у Яши и Глаши миром уже не пахло: соседи изрядно шумели. У них, похоже, вызрел очередной скандал. Раздавались вскрики и какие-то глухие удары. Наверное, переворачивалась мебель, которая отличалась удивительной прочностью. Минимум три раза в неделю ее опрокидывали оземь – хоть бы хны!
Даже через дверь было слышно, как Яша агрессивно бухтит, а Глаша противно взвизгивает. Ее в доме не любили, считая, что она и только она сбивает с толку нормального мужика. Мегафонная баба! Особенно всех возмутила зимняя история.
Предновогодним вечером Глаша выскочила во двор в исподнем и с диким воплем «Режут!». Все жильцы отвлеклись от «сцены в бане» на своих телевизорах, чтобы увидеть Яшу, облаченного в семейные трусы и шлепанцы на босу ногу. В его руке была не шашка, а лишь свернутая в трубочку газета, которой он и размахивал в духе буденовца.
Ну, и Бог с ними – надоели! Я подбросил монетку – «орел». Сбежал по лестнице, распахнул дверь подъезда – «орел»! Повернул направо – «орел»! Оказался на улице под своими окнами – «орел».