Руслан Васильев – Референт рая (страница 6)
– Развязка близка?
– Она рядом. Гости прощаются с хозяином и вдвоем выходят из дома, потом со двора. Вначале молчат и держатся отчужденно. Но потом оба замечают, что пялятся на ближайшие голубые ели. Роскошные, божественные ели, совсем как на картине Фридриха, где едва прорисованная кирха на заднем плане… «Через полчаса? – Через полчаса – Я беру пилу! – Я тоже! – Договорились!» И они пожимают руки, чего еще утром не могли себе представить.
– Что ж… – начал Егорий.
– Цыц! Еще не финал.
– Однако!
– Представь: наш болтунишка устало сидит за столом, но с явным удовлетворением цедит коньячок и глядит на тлеющие угольки в камине. Он производит впечатление человека, отпахавшего смену у домны и выполнившего свой священный долг. Наконец, допивает, поднимается, кричит: «Жан! Жан!» Появляется слуга. «Жан, собирай вещи, – приказывает толстячок. – Через час мы уезжаем». – «Вы уверены, хозяин?» – «Абсолютно! Спилят как минимум две ели – для надежности. Только бы я убрался». Тут болтунишка начинает хохотать, Жан к нему присоединяется. «Куда дальше, хозяин?» – спрашивает слуга. Толстячок достает потрепанную записную книжку: «Селение с романтическим названием Закоровец. В ста верстах отсюда. Две старушки. Божьи одуванчики, но люто ненавидят друг друга. Уже с полвека минимум. Справимся, Жан? Помирим дурочек?» «Где наша не пропадала!» – ответил Жан, который уже обернулся в молоденькую девчушку Жанет…
– Во как!
– А ты думал! И все называется «Демон добра».
Егорий изобразил аплодисменты.
– Недурственно, – рецензировал Егорий. – И знаешь…
– Все знаю, – перебил я. – Это – сюжет Козаченко, он рассказал его, когда неделю назад мы заседали у Сухроба. Под шурпу, плов и водочку.
Егорий помрачнел. Он расстроился за меня. Да и к Козаченко, первой скрипке нашей газеты, Егорий относился ревниво. То ли какая-то черная кошка пробежала между ними, то ли, действительно, правы те, кто верит в «войну флюидов».
Егорий понял, о чем я думаю.
– Понимаешь, Даник, он какой-то чумовой, дурашный. Матерится направо, налево, разбрасывается. Левой рукой ухо через голову чешет… Никогда не знаешь, чего от него ожидать. Да и потом, мы ведь с тобой дружим ради нас самих, а не против кого-то?
– Да, все верно, – согласился я, чувствуя какую-то неловкость.
Мое приподнятое настроение стало увядать, словно из него выдавили сок оптимизма. Плечи отяжелели, ноги налились свинцом.
– Ну что, пойдешь обедать? – спросил Егорий, доставая из котомки с профилем команданте Че свои припасы, что Ирка упаковала в «волшебную коробочку». – У меня, смотри, котлетки, жареная картошечка с лучком и сладким перчиком, соленые огурчики. Целых три крепких и, что крайне важно, три хрустящих и в меру соленых огурчика. А еще…
– Ты сюда пришел работать или жрать?
– И то, и другое, Даник, и то, и другое! – Егорий аккуратно разложил припасы. – Так какие у тебя планы?
– Спущусь в «погребок» – выпью хереса на аперитив. У них завезли крымский – «Ореанда». А он для меня всем хересам херес.
– Поддерживаю. А после? Куда двинешь обедать?
Я пожал плечами. Мне это стало безразлично.
– К Сухробу, наверное? – облизнулся Егорий. – У его плова такой дух, что в кишлаках Самарканда все стоят лицом к Минску!
– Я передам ему твои слова – будет рад.
– Да что с тобой?! – разозлился Егорий. – Тебя как в воду опустили!
– Сам не пойму. Может, на погоду реагирую, давление меняется…
В дверь коротко постучали, и в мой кабинет вошла молоденькая, высокая, стройная девушка, которая недавно остригла длинные черные волосы, превратившись в хорошенького сорванца, каким, собственно, и была.
– Можно?
– Входи, Верочка, – ответил я.
Сорванец женского пола вошел и бросил на меня какой-то странный взгляд.
– Так что там с баскетболом?
– Верочка, разбирайся с Егорием. Я отдежурил и покидаю эти стены.
– Вот как…
В ее голосе я услышал сожаление, кольнувшее меня в сердце.
– Да, Верочка, – подключился Егорий. – Он нас бросает и уходит пить херес, чтобы заесть его пловом.
– Неплохо, – одобрила Верочка. – На здоровье и приятного аппетита, – пожелала она, глядя, как я надеваю и застегиваю куртку.
– Да, наш начальник отправляется разговляться и даже чревоугодничать, о чем наверняка мечтал с самого утра. Как там в опере: «Я пью заветный яд желаний, меня преследуют мечты», – скоморошничая, пропел Егорий.
Верочка хмыкнула. Совсем молоденькая… Ай-яй-яй! Я кивнул, поднял в приветствии руку и только про себя откликнулся: «А было мне тринадцать лет…»
После чего еще раз мельком посмотрел на Верочку, на Егория, на свой рабочий стол, на снедь от Ирочки, на потускневший пейзаж за окном… Вздохнул и закрыл за собой дверь.
***
Я спустился на лифте до второго этажа. Вышел и нарочито бодро, явно противореча перемене настроения, зашагал к «погребку». Даже пытался насвистывать начало сцены «письма Татьяны», вбитое мне в голову Егорием: «Пускай погибну я, но прежде я в ослепительной надежде блаженство темное зову…»
Пройдя коротким коридором, я завернул налево и уперся в дверь с «нарисованным очагом», то есть несколькими винными бокалами, в которых кое-что плескалось. Наверняка херес. Причем крымский – «Ореанда». Но на двери скандальным пятном была пришпилена записка. «Уважаемые посетители! Наш магазин закрыт по техническим причинам до 18.00. Приносим свои извинения за причиненные неудобства. Администрация».
Я машинально взглянул на часы – 13.15.
– Вот зараза!
Крымский херес из настоящего отодвинулся в отдаленное, да еще и размытое будущее. «Не пей, красавица, при мне», – громко продекламировал я, после чего перестал дураком топтаться у закрытой двери. Делать было нечего, дело еще не шло к вечеру. Значит, на выход, к винтовой лестнице. Со всеми своими раздражениями и развинченными чувствами.
Удивительно! Очень быстро я понял, что причина досады отнюдь не «технические причины» «погребка». Меня даже обрадовал «белый квадрат». Настроение побаловать себя аперитивом исчезло, как исчезали в эту минуту крепкие, хрустящие соленые огурчики в пасти проголодавшегося Егория.
У развинченности чувств была какая-то иная причина. Что-то во мне перебродило и скисло. Я даже облегченно вздохнул, выйдя в хмурый, напитанный влагой минский день.
И сразу захотелось поломать все планы. Через колено. Не тащиться добрую четверть часа к Сухробу, чей лагман утратил гурманскую притягательность, а зайти столоваться куда-нибудь поблизости. Ну, хотя бы к «другим азиатам», что, издеваясь над китайской и японской кухней, адаптируют ее к славянским вкусовым предпочтениям.
«Да будет так!» – сказали мои ноги. Вперед! По проспекту Победителей. Мимо Дворца спорта, который рекламой зазывал на концерт очередной российской поп-дивы, чье имя (псевдоним?!) ничего мне не говорило. «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой», – пропел я, разглядывая диву.
В ответ ни гу-гу. Дива объявила мне бойкот, даже не подмигнув. Да, брат, теряешь форму. А еще говоришь – Верочка!
«Ни о какой Верочке я не говорил, не говорю и не думаю!» – одернул я себя. Но в ответ услышал демонический хохот: «Еще как думаешь!»
Неужели?! Глупость… А если подспудно? Я отмахнулся. Не может быть…
Да, с настроением творилась беда. Такие перепады – закачаешься! Как будто некие антагонистические силы боролись за право манипулировать Данилой Лаврентьевым, во всей моей красе, изрядно, впрочем, поблекшей по мере накопленных лет и житейских опытов. Или поп-дива таки улыбнулась? Уголками рта. Совсем незаметно, а значит, интимно. Чтобы еще и тихо молвить с билборда: «Говори, Даник, говори…»?!
Если так, то хорошо. Женщина, согласная слушать, потенциально есть женщина, которая согласна… Эко меня носит!
Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на традиционно приятных предобеденных размышлениях. Итак, что же выбрать в меню? Наверное, надо продолжить дегустацию суши. Еще не все перепробовал. Конечно, супчик, причем обязательно острый и с морепродуктами. А на второе… Может, пельмени? Китайские. Или не пельмени? Или не китайские, а японские?
И тут я увидел ее…
***
Мне было трудно проскочить мимо. Я шагал в метре от лавочки, на которой сидела совсем еще не старая, но очень толстая и, по-видимому, очень несчастная женщина. Одетая прилично, но вся какая-то взъерошенная, всклоченная и в очках. Роговая интеллигентская оправа и запредельные диоптрии, которые все равно не размывали, не скрывали отчаянья, что поселилось в ее зрачках. Паника. Безнадежность. Смертельная тоска.
Толстая женщина не пыталась предугадать, кто из прохожих проникнется ее бедами, посочувствует, предложит помощь. Она просто сидела на лавочке и просто ела батон, что ужаснуло бы диетологов.
Но она ела. Без аппетита, но с той жадностью человека, которому не приходится выбирать, находясь на грани выживания. А рядом коробочка. В ней несколько монеток. И табличка – «Хочу жить!!!». Три восклицательных знака…
Они меня и добили. Пики в сердце, а не восклицательные знаки. На меня накатило все горе, что затопило мою жизнь в последние годы. Болезни, смерти. Я вспомнил, что моя мама Любовь и мама Маринки – Надежда были полным дамами. И очки у обеих. Мне даже стало казаться, что у нищенки есть общие черты с Надеждой…
… Я не помнил, как вошел в торговый центр «Галерея», поднялся на шестой этаж и занял свой любимый столик. Очнулся, только услышав вопрос: «Что будете сегодня заказывать?»