Руслан Васильев – Референт рая (страница 5)

– Отпустили?

– Освободили из-под стражи в зале суда.

Андрос заулыбался, что тут же заметил Егорий.

– Пошел вон!

Андрос не нуждался в повторении приказа. Ретировался он мистически быстро.

– Что с ним делать? – Егорий развел в сторону ручищи. – Может, точно оторвать ему голову?

– Невозможно, – откликнулся я. – Нельзя оторвать то, чего нет. Да и кто знает: вдруг чудо?! Иногда сукины дети кому угодно способны показать кузькину мать. Да и вообще, что значит оторвать? Тоже мне Коровьев, точнее, Бегемот! Мечта должна быть дисциплинированной. Если распуститься в мечтах, то может выйти черт знает что. Перечитай сказку о рыбаке и золотой рыбке.

– Я не особенно люблю пушкинские побасенки, – признался Егорий. – Больше лирику: «… И с каждой осенью я оживаю вновь». Каково, а? Чай не Андрос.

Егорий поцокал языком и повесил пальто в шкаф. Сегодня он оставался за старшого, а значит, имел все права на этот кабинет, стул, стол, окно и вид из окна.

Я освободил трон, и Егорий не заставил себя ждать, энергично опустив зад в вертушку, отчего кресло издало писк.

– Главная примета нашего времени – естественность неестественного и даже противоестественного, – задумчиво изрек он.

– Это ты о собственной комплекции?

– Ни в коей мере. Моя комплекция совершенно естественна, и не надо на меня глядеть с теми чувствами, с какими кольца Сатурна глядят на сам Сатурн.

– А в тех высоких космических отношениях какие-то особенные взгляды?

– Безусловно, – ответил он, раскрутившись в кресле, что заставило меня закрыть глаза. – Кольца Сатурна смотрят на сам Сатурн с завистью и даже неприязнью, близкой к ненависти. А из-за чего? Из-за объективно распределенных ролей. Вот так и ты: хочешь избегнуть неминуемого, хоть знаешь – стул не вечен. Рано или поздно он сломается, и не тебе предотвратить эту гибель хорошей вещи. Но вместо того, чтобы философски отнестись к неизбежному и неотвратимому, сказав мне: «Вращайся, дорогой друг, раз тебе хочется вращаться!» – ты волнуешься и даже злишься. Зачем? Какой в этом смысл?

– Брысь! – только и ответил я. – Кот еще не за дверью, и мышам пока сидеть под веником, а не пускаться в пляс.

– Ладно, ладно, – согласился Егорий, переместившись на менее ценный и более крепкий стул. – Что там у нас?

– Проблема грядет одна, – ответил я, анализируя план газетного номера. – Вечером надо следить за баскетболом. Он идет в номер, с колес.

Егорий скривился.

– А кому поручить? Не Андросу же – пять ошибок в трех словах.

– Проси Верочку – она умница.

– Опять все на девчонку свалим?

– Что делать? – я пожал плечами. – Бабская доля. Кони все скачут и скачут, а избы горят и горят.

– М-да, Коржавин, – кивнул Егорий и вдруг перешел на больную тему. – Вот ты говоришь, Андрос, Верочка… Почему сам перестал писать?

Конечно, я ничего не говорил ему в данном контексте ни об Андросе, ни тем более о Верочке, недавно удивившей мальчишеской стрижкой. Но я любил и уважал Егория. Он был моим человеком, моим другом, моим союзником и оппонентом в спорах.

Мы хоть и представляли разные поколения, но вышли из одной культурной песочницы, гоняя друг друга в игре «вопрос/ответ».

– Под каким номером играл Харламов?

– 17-м – что за детский сад! А Ларионов?

– Хитрец! В ЦСКА под 8-м, а в сборной СССР под 11-м. Еще такие прецеденты знаешь?

– Конечно! Михайлов – в ЦСКА под 7-м, в сборной СССР под 13-м.

– Браво, старик, браво!

– Это ладно. А ты ответь, какую картину крадет Дворжецкий из Пушкинского музея?

– Святого Луку! Хальса! Знаешь такого голландца?

– Иди ты! Портрет молодого человека. Более сорока оттенков черного. Висит в Эрмитаже. А кто играет в фильме, где Дворжецкий спер Хальса, организатора похищения?

– Басилашвили! Как он тебе у Бортко в роли Воланда?

… И вот он, Егорий, мой человек, который в беде не бросит, лишнего не спросит, как раз таки это лишнее и хватил. Вопросом через край, чем разбередил отказывающуюся заживать рану. Почему не пишу? М-да. Признать, что я не готов к любому творчеству под впечатлением от тяжелой болезни и ухода матери Маринки – Надежды, которую полюбил, как свою рано покинувшую этот мир маму Любовь?

Рассказать о том ужасе и оцепенении в осознании физического несовершенства человека? О долгих месяцах отчаянья вперемешку с робкими и быстро умиравшими надеждами? О тех месяцах, которые меня изменили, состарили, огрубили, ожесточили, а в чем-то вовсе уничтожили?

Или как поделиться историей, что произошла в словенском Бледе? Ночью, за пару недель до католического Рождества? Рядом с чудесными видами на таинственное озеро и замок, на утесе полуразрушенной временем горы? Как передать и объяснить сладость капитуляции перед роком, в которой присутствует победа совести?

– Пошли мне тяжелую жизнь, но легкую смерть, – промямлил я.

– Это не ответ, – разумно возразил Егорий. – Так мы останемся с одним Андросом.

– А Верочка? Да и вообще: пиши сам!

– Я бы рад, но не могу. И никогда не мог.

Это было правдой. Егорий – отличный газетчик-редактор, но писанина ему неподвластна. И он мудро следовал правилу «Там, где ни на что не способен, ты ничего не должен хотеть».

– А ты, Даник, мог и можешь…

– Да? – хмыкнул я, вдруг обретя почву под ногами. – Тогда слушай. Представь, какая-то деревня, а может, и не деревня, а так – элитные выселки небольшого городка. Вечер. Большая комната – гостиная. С огнем в камине, в хорошем, добротном доме. На столе десерт после ужина. Коньячок, понятное дело, всякие орешки, изюм и цукаты на закуску. Кофейник. Порезанный присахаренный лимончик. Трое мужчин. Вроде все мирно, но чувствуется напряжение. По Чехову: духота перед грозой. Причина на первый взгляд не ясна. Но если как следует приглядеться, то быстро все становится прозрачно. Один из мужчин – краснолицый толстячок, не прекращающий болтать. Что-нибудь с претензией на матерую софистику: «Правила? Что есть правила? И что есть их нарушения? Когда завтра ваши нарушения станут новыми правилами, вытеснив старые».

– Занятный толстяк, – отметил Егорий, погладив свой живот.

– Еще бы! И очень он доволен собой – просто очень. А двое других – не собеседники. Они – слушатели. Причем по нужде, а не доброй воле. Вот как-то так все неудачно сложилось. Парни находятся в этом большом доме, смотрят на огонь в камине, нехотя потягивают коньячок и не чувствуют его вкуса.

– Может, коньяк плох?

– Нет. С коньяком полный порядок, и лимончик прекрасно оттеняет аромат. Но у ребятишек разбережена внутренняя желчь. Очень быстро становится понятно, что их едва скрываемое раздражение вызывает не только словоохотливый хозяин, но и друг друга они терпят, скрипя зубами. Толстячок же не унимается. Не замечает понурых, а подчас вовсе злобных взглядов. Болтает и болтает. Теперь уже на тему, как ему повезло, что неделю назад он стал соседом столь замечательных людей, в которых он влюбился буквально с первого рукопожатия. Теперь же и вовсе не чает в них души. Интересно?

– Вроде да, – откликнулся Егорий.

– Тогда слушай дальше. Толстячок опять подливает коньячок и произносит какой-нибудь напыщенный поэтический тост с претензией на шутку: «Чистый спирт не оставляет пятен, так воздадим же должное ему!» Все церемонно чокаются, но болтунишка не угомонился. Он рассказывает, как счастлив, как ему нравится дом и этот дивный открывающийся из окна вид на голубые ели. Натуральная идиллия.

– Достанет он их, – заметил Егорий.

– Конечно, но не торопись, – попросил я. – Ибо как, уточнил толстячок, и на прежнем месте тоже все было роскошно. Ему, утонченному эстету и гедонисту, очень все нравилось. Пока не случился роковой вечер, а вслед за ним и ночь. А ведь какое было замечательное начало! С двумя своими соседями он прекрасно поужинал – «запеченное седло барашка с картофелем и овощами и прекрасное грузинское саперави», чтобы душевно коротать время у камелька за приятной беседой.

– Одобряю!

– Причем он, болтунишка, гордился собой. Ведь раньше его соседи испытывали взаимную неприязнь, но стоило явиться ему, как все прежние распри оказались забыты, и в отдельно взятом уголке земного шара воцарились мир и согласие. Даже дружба. Крепкая, мужская, не разлей вода. И все было замечательно, но тут черт дернул болтунишку за язык. Выпил он доброго портвейна, который сменил саперави, и брякнул: «Долго и много судьба гоняла меня по свету. Я по натуре непоседа и странник. Но, чувствую, нашел свое место. Оно здесь, рядом с этим мощным дубом».

– А что у нас за дуб?

– Исполин. Златая цепь на дубе том. Трудно было представить силу, которая могла бы повалить такое дерево в два обхвата. Толстячок ее и не представлял: «Пока стоит этот дуб – и я здесь!» Вот так и закончился вечер. А утром проснулся болтунишка и видит, что с деревом случилось несчастье. Повалено оно какой-то силой. То ли естественной, типа пилы, то ли неестественной, а именно роком. В любом случае, защемило у него сердце, взыграло ретивое. Быстро собрал свои вещи, а он умел их собирать очень быстро, и снялся с места. Ибо нельзя привить чайную розу к дичку. Да и подозрения о сговоре примирившихся соседей шипящей змеей закрались в его голову.

– Лучше в сердце, – «включил» редактора Егорий. – Пускай змея прокрадется в сердце.

– Уговорил: ты по змеям спец. Но вернусь к сути. Опять маялся, опять скитался наш толстячок, пока не привела его дорога сюда, в этот милый край с такими милыми людьми. И в здешние сосны с елями он верит, как в Господа. А он добрый христианин и такими заявлениями разбрасываться не привык.