Руслан Васильев – Референт рая (страница 4)

Вы знаете, где это? И я нет… Так выпьем же «за балерину из кордебалета, которая по жизни нас вела».

***

Я не любил Маринку, но любил дежурить именно в первую смену. Но вовсе не потому, что жаворонок, который ни свет ни заря вскакивает с постели, поражая деланным энтузиазмом солдатика-срочника, с койки прыгающего в сапоги. Упаси Бог!

Все наоборот. Ранние подъемы мучительны, тоскливы и ужасны. Они начинают пугать еще с вечера, который, будучи испуган, теряет всю свою прелесть «раздвигаемого в бесконечность времени». А заодно и пространства, и пространства-времени.

Однако у неудобств дежурства в первую смену есть достойная компенсация. Приятно обнаружить тишину там, где обычно царит шум и гам. Приятно побыть одному в заколдованном месте, в котором общение навязывают даже неодушевленные предметы, не говоря уже об одушевленных наполовину компьютерах.

Приятно, наконец, никуда не торопиться, ибо ранних пташек, рассчитывающих сорвать банк на мудрой ставке «кто рано встает, тому Бог подает», в газетном бизнесе традиционно немного. А значит, и работы минимум. Она начнет подваливать в секретариат ближе к обеду, но в полдень утренний дежурный уже может сваливать прочь под завистливые, недоброжелательные взгляды сослуживцев.

И тут даже приятно задержаться на полчасика, чтобы пофланировать из кабинета в кабинет, потрепаться, рассказывая свежие и бородатые анекдоты. А потом, насладившись предварительным ощущением «могу», сделать то, чего не готовы позволить себе остальные. Действительно смочь.

Например, выпить кружку холодного пива на аперитив по примеру комиссара Жюля Мегрэ. А может, даже не одну или даже не пива. Благо на втором этаже раскрытой книги «Минск – город-герой» размещается чудесный магазин-кабачок. В высшей степени почтенное заведение. С вывеской «Винный погреб».

Конечно, для второго этажа название, мягко говоря, высосано из пальца. Но во всем остальном – аутентичность, ассортимент, доброжелательность дружелюбного персонала, умеренное ценообразование. Главная фишка: магазин, но со столиками и разрешенной дегустацией! Хоть ста граммами, хоть бутылками. Приятное заведение.

И тут главное не увлечься. Удастся, и тогда впереди почти весь день с его заботами, но подчас и радостями. Теми же вечерами в костюме и галстуке, когда ждет кресло в театральной ложе и можно утонуть в музыке, вторя мысленно каденциям лирического тенора: «Что день грядущий нам готовит?»

Ах! Сладкая горечь неведанного, тревожность в предчувствии роковых перемен. Сразит иль мимо пролетит она…

Но случалось и увлекаться. Еще как случалось! Причем неоднократно. Это если сбивалась душевная компания, точнее, ее активное ядро, на чью орбиту по телефонным вызовам подтягивались другие атомы. И тек в порядке «подробной дегустации» крымский портвейн или грузинский коньяк 10-летней выдержки, а вместе с ними текли когда приятные, а когда вовсе интересные разговоры.

Со смехом, спорами, локальными ссорами и глобальными признаниями в симпатиях. Но день уходил в вечер, а затем в ночь, и рождалась тоска о невозвратности бытия… Это не говоря уже о первых симптомах похмелья. Они тоже рождались.

Поэтому лучше не увлекаться. Тем более что можно вовсе не заглядывать в «погребок», прямой дорогой отправившись обедать. Или домой, в родные пенаты, до которых полчаса прогулочным шагом и все приготовлено самим поваром Лаврентьевым – спец первых и вторых блюд, остроумно работающий с мясом, рыбой и овощами, но брезгующий морскими гадами типа кальмаров. Или туда, где кормят за деньги, но с душой. А значит, тоже вкусно.

К дальневосточным азиатам, чтобы отведать свинину в кисло-сладкой карамели. Или к грузинам, лепящим хинкали и люля-пури.

А может, к «дорогому другу» Сухробу, уже сварившему говяжий бульон и пребывающему в боевой кулинарной готовности для создания «по требованию» лагмана. Или шурпы, что тоже неплохо, даже очень неплохо.

Признаться, эти мысли терзали меня с самого утра, ибо позавтракал я на скорую руку, кое-как. Но прежде еще надо было отработать первую смену.

… Я сидел за своим козырным столом с видом на Свислочь и косогор. Передо мной лежала почерканная красными чернилами распечатка хоккейной статьи молодого, но не подающего никаких надежд журналиста Андроса. Шансы повзрослеть в профессии у него отсутствовали напрочь. По крайней мере, на мой взгляд. Он писал не просто плохо – бездарно и глупо, в чем должна была вскоре разобраться и наша редактура, почему-то благоволившая к лопоухой никчемности.

Сейчас смиренная поза Андроса выражала покорную готовность стерпеть любую критику. Самую уничижительную, самую богатую на нетривиальные эпитеты. Они у меня вертелись на языке. Но я не торопился. Я пытался сдержать гнев и смотрел с этой целью в окно, удивляясь, как за одну холодную ночь увяла, опала и скукожилась вся красота золотой осени.

– Андрос! – заговорил я. – Что мне с тобой делать?

Вопрос был риторический, и Андрос это понял. Он промолчал, разумно полагая, что любой ответ пойдет ему во вред.

– Я же тебя предупреждал? Я же тебе объяснял, что больше не потерплю ни дурости, ни пошлости? Было дело?

Лопоухое чадо продолжало молчать, поникнув головой.

– Было! – сам ответил я. – И что после всех увещеваний ты написал?

– Где? – подал-таки реплику Андрос.

Я кивнул в направлении лежавшей на столе распечатки.

– Живого места нет, – укорил я. – Бери и читай вслух.

Андрос вздохнул и приступил к декламации:

– Динамовцы овладели шайбой и первыми открыли счет в матче. Это случилось…

– Стоп! Стоп!

Андрос дисциплинированно замолк.

– Ну? Ну?!!

Андрос не знал, что ответить на мое «ну». Даже реплика «гну» не пришла ему в голову. И тут я сорвался:

– Как можно открыть счет вторым или третьим?! Что вообще можно открыть вторым?

– Банку варенья, – неожиданно ответил Андрос.

Я осекся.

– Легко! Брательник мой, бывало, первым банку варенья откроет, а я уже за ним – вторым. Когда он не видел.

Мой гнев ушел.

– Тяжелое детство, – пробормотал я. – Но счет в хоккее – это не банка. Его открыть, закрыть и опять открыть нельзя. Понимаешь?

Тут в кабинет ввалился мой заместитель Егорий Мартынов. Человек богатырской, а значит, уникальной антропометрии. Рост за два метра, вес за 120 килограмм и никакой рыхлости. Атлет, хоть и не спортсмен, что поразительно выглядит за клавиатурой компьютера. На зрелище «Давид и Голиаф» приходили смотреть даже стеснительные инженеры-проектировщики. Редакция могла иметь хороший доход, работай в ее рядах человек с настоящей коммерческой жилкой.

Но что еще парадоксальней, при такой физической мощи – скрытой и явной – Егорий был гуманитарием. Начитанный и хорошо воспитанный человек, что уже совсем неожиданно для поколения 90-х. Не добрячок, как это расписано в стереотипе о больших людях, – он мог быть злым, подчас несправедливым, как и каждый из нас, – но четко знающий главное: не все можно, что необходимо. Даже если очень необходимо.

И своей силой он только устрашал и предотвращал, никогда не пользуя рукоприкладство. Егорий сам рассказывал, что первый и последний раз прибег к физической интервенции в детском саду, когда добывал для девочки с косичками конфету, заныканную наглым мальчишкой-сладкоежкой. Тот по-доброму ничего отдавать не желал, откровенно лепя горбатого. Вот тогда рыцарь слегка, как ему показалось, толкнул оппонента в грудь.

Этого «слегка» хватило, чтобы зажиливший сласть паренек улетел в противоположный угол, ударился головой о стену, выронил конфету и отчаянно зарыдал, испугав Егория этим ревом на всю жизнь. Впрочем, тот стресс компенсировал признательный взгляд девочки Иры, которая через 17 лет стала его супругой. Однако актерствовать на тему «Всех порву, как Тузик грелку» Егорий любил и никогда не пренебрегал случаями выступить лицедеем.

Поэтому, коротко и косо взглянув на Андроса, мой заместитель тут же разобрался в ситуации.

– Опять обосрался? – сразу явил конкретику своего подхода Егорий, даже не сняв наплечной сумки-котомки с изображением комманданте Че.

Андрос побледнел. Конкретики такого толка он не любил. Да и не знал лопоухий бездарь о детсадовском зароке скалообразного возмездия, зависшего над ним самым устрашающим образом.

– Что у него сегодня? – спросил Егорий.

– Динамовцы первыми открыли счет, – с удовольствием процитировал я.

– Та-а-ак… – протянул Егорий.

После чего сбросил сумку и начал снимать пальто, не забывая холодно коситься на Андроса, что навеяло щелкоперу какие-то неприятные ассоциации. Возможно, о старшем брате. А уж когда Егорий быстро и деятельно подтянул к локтям рукава свитера, выдержка покинула нашего молодого коллегу.

– Я больше не буду! Я забылся! – залепетал Андрос, по-настоящему струхнув.

Спектакль сразу завершился. Это была чересчур жалкая мизансцена. Но Егорий все-таки отвел душу в глагольных обещаниях «размазать», «раздавить», «обезглавить». Когда он то ли иссяк, то ли взял паузу, я встрял в процесс воспитания, чтобы включить «доброго следователя».

– Ладно, хватит. Андрос уже все понял. Он ведь, в конце концов, не кретин.

– Думаешь? – засомневался Егорий.

– Подозреваю, – ответил я. – Простим щегла. Знаешь, как построил свою защиту пропившего церковную казну батюшки адвокат Федор Плевако? Он просто обратился к присяжным с речью: «Господа! Вспомните, сколько раз обвиняемый отпускал вам многочисленные и разнообразные грехи. Так отпустите и вы его, хоть раз!»