Руслан Васильев – Референт рая (страница 14)
2
По-прежнему темно. Жуть как темно. Или темно так, что и прямо, и косо жуть. Беспросветная жуть от темени. Вам, кстати, какой вариант больше нравится? Я, если честно, не могу сделать собственного выбора. Более того, мне мало этой тьмы. Я хочу ее усилить, чтобы захлебнуться жутью. Жажду напиться черным цветом и больше никогда и ничего не хотеть.
Нырнуть и больше уже не выныривать. Это мысль меня дразнит, а заодно заставляет раздражаться. Я бы так и сделал, но что-то мешает. Вот и сейчас! Опять «что-то»!
Не дает «солдатиком» – носочки оттянуты, ноги выпрямлены, все тело, как звенящая струна, руки подняты над головой и сложены в замок – войти в чернь, чтобы разошлись круги…
Есть помеха, и я никак не пойму, в чем ее суть. Какой барьер препятствует полету и погружению? Вот опять крик, мешающий концентрироваться на подготовке, заставляющий отвлекаться.
– Данила, очнись! Открой глаза, сукин сын!
Зачем? Для какой надобности мне отзываться, открывая глаза? Ничего интересного от общения с таким грубияном мне ждать не приходится. Какой-то грузин, устраивающий оскорбительный ор с матерщиной.
Как это утомляет! Чего прицепился?! Не желаю разговаривать! Уймись, генацвале! Да и о чем нам, разделенным тьмой, общаться? Не обсуждать же, в конце концов, похороны Малевича, на которых перед гробом несли уже четвертый по счету «ЧК» с белым окладом рамки. Самый маленький из всей черноквадратной семьи, оставшейся капиталом у наследников отца-прародителя. В 90-е картина вынырнула в Эрмитаже. Капитал оказался движимым. Впрочем, почему нет?!..
Эй, генацвале, перестань давить на грудь! Лучше послушай! Я тебе мысленно все рассажу, а уж потом уйду из-под контроля и нырну в черно-квадратную жуть.
– Данила! Данила!! Данила!!! Разряд!
… В то питерское утро, в принципе, хмурое и неулыбчивое особенно после вчерашнего дня золотой осени, я проснулся в приподнятом рок-н-ролльном настроении «а я хочу, как ветер, петь и над землей лететь».
С удовольствием сделал зарядку, воодушевленно умылся, с аппетитом позавтракал, благо в гостинице «Адмиральская» потчевали обильным вкусным шведским столом, умиляя «далеких иностранцев» винегретом и салатом оливье.
Питерская хмарь с туманом меня не смущала, а план на день был составлен заранее и редактированию не подлежал. Дворцовая площадь, Генеральный штаб, «ЧК».
Теоретически я был подготовлен, совершив виртуальный тур по «штабным» залам Эрмитажа, включая тот, где друг напротив друга висели полотна Кандинского и Малевича. Огромная «Композиция VI» и самый маленький «Черный квадрат». Цветной поток абстракции на большой стене, а «ЧК» в белом окладе между окнами, выходящими на Дворцовую площадь.
Кроме того, я добросовестно изучил информационное сопровождение Эрмитажа: «Черный квадрат» Малевича ознаменовал торжество беспредметности, когда разрушать в изобразительной форме стало нечего, а предмет потерял плоть. Как писал сам художник, «квадрат не подсознательная форма. Это творчество интуитивного разума. Лицо нового искусства! Квадрат, живой царственный младенец. Первый шаг чистого искусства в искусстве». Абзац!
В том смысле, что я был подготовлен и предубежден против «ЧК». По сути дела, мне предстояло, увидеть холст Малевича вживую и произвести контрольный выстрел. В голову, пусть даже найти ее у квадрата тяжело. Но кто мешает вообразить?
Гостиничный микроавтобус, прошмыгнув по Декабристов мимо Мариинского театра, высадил пассажиров у набережной канала Грибоедова. станции метро «Садовая», «Сенная площадь», «Спасская» – в прямой видимости. Я вышел последним.
– Куда сегодня? – спросил веселый водитель Гера.
– Наслаждаться «Черным квадратом».
– Неисповедимы пути туристов, – вздохнул Гера. – Ниспошли, Господи, им крепкие ноги во всех хождениях, включая самые бестолковые.
– Спасибо.
– Но я бы не ходил.
– Почему? – удивился я.
– Есть риск стать козленочком.
– Меня не остановить!
– Кто знает, – задумчиво молвил Гера. – При чрезвычайных обстоятельствах действенны только чрезвычайные меры.
И уехал, больше не дав никаких пояснений.
Пожав плечами, я взял круто влево, чтобы по моим расчетам выйти к Мойке, дальше мимо Исаакиевского, на любую из Морских, а потом пересечь Невский – и быть на Дворцовой.
Я шел неспешно, погрузившись в те думы, которые нельзя было назвать легкими. Сбил мне Гера веселый настрой. Маринка, наши натянутые, как струна, отношения, взаимные претензии, непонимание…
Шаг за шагом, минута за минутой, а собора не было и не было. Канал наличествовал, что, конечно, успокаивало. Но лишь до тех пор, пока я не прочел табличку на одном из домов: Набережная Грибоедова.
Все еще Грибоедова? Я почесал затылок, но упрямо пошел вперед. Боже, что это?! Мариинский театр…
Надо же, Маринка и Мариинка, о которой Маринка могла только мечтать. Ха-ха! Очень смешно. По набережной и проспекту Римского-Корсакова, сделав некий загадочный круг, я возвращался в отель…
Может, прав водитель Гера, говоря про чрезвычайные меры? Его «микрик» я тормознул взмахом руки на остановке общественного транспорта у театра. Он открыл автоматическую дверь и хмуро проследил за моей посадкой.
– Поехали? – отчужденно спросил Гера.
– Да, шеф.
– Куда сегодня? – он явно издевался.
– Наслаждаться «Черным квадратом».
– Я еду туда, не знаю куда, но зато как весело добираться?
– Именно так.
– Ничего не беспокоит?
– Нет. Все – совпадение.
– Совпадение – неправильный термин. Верно – неизбежность, – заметил Гера.
– Глупости, шеф, все глупости.
Я уже выходил из салона, когда услышал:
– Вряд ли. Возможность, вероятность и случайность между собой не коррелируются. Мир сложнее нашего представления о нем.
– Что вы заканчивали, Гера?
– Духовную семинарию, – ответил он и резко порожняком сорвался с места.
… Больше я его никогда в «Адмиральской» не видел. Ни разу. Ни в тот приезд, ни после. Когда, мучаясь странной ностальгией, я стал расспрашивать у барышень-портье, то они недоуменно пожимали плечами. Кто-то ссылался на малый срок собственной работы, другие сетовали на невероятную текучесть кадров: «Гера… Жил у нас как-то странный подросток с родителями. Вроде бы Гера и даже из Белоруссии. Но водитель… Нет, не помним…»
… В тот день я таки добрался до Дворцовой площади. Правда, не мог долго перейти Невский проспект из-за проезда кортежа с мигалками. Жутко злился и хотел даже махнуть рукой на музейные планы, устремившись в объятия шопинга. Но вытерпел, хотя в самом Генеральном штабе возник конфликт при покупке билета.
– У меня нет сдачи, – сказала кассирша, находившаяся в том переходном возрасте, когда не знаешь, как к ней обращаться – «любезная девушка» или «уважаемая дама». – Давайте мелкие купюры.
– У меня их нет.
– Платите картой.
– Я не хочу платить картой. Мне невыгодно. А мелочь, – сказал я, – у вас есть. Вот же сторублевые купюры.
– Вы предлагаете мне отдать их вам, чтобы остаться совсем без сдачи?!
Признаться, я рассвирепел от этой логики. Чем я хуже других? К черту этот «Черный квадрат»! На шопинг!
Но тут «уважаемая дама» как-то надломилась, оттаяла, став почти «любезной девушкой».
– Идите. – она отсчитала сдачу, выдала билет, неожиданно добавив: – Сами не знаете, что творите. Совсем не знаете.
– Музеи всегда лучше окружающего мира, – парировал я.
– Но мир сложнее нашего представления о нем, – вздохнула кассир.
Ах, перестаньте! Я это уже слышал. Вперед! Путь свободен!
Никто, разумеется, к «ЧК» опрометью не рванул. Все мои пассажи о «Черном квадрате» являлись стебом. Мысли про «икону Малевича» улетучились, когда лифт вознес меня на четвертый этаж и я побрел по залам импрессионистов. Я их любил, я их ценил. Впечатления, какие впечатления!
А потом были полотна Жерома, воевавшего с импрессионистами, и как удар молнии – любимый Фридрих!
Прежде всего, я обежал зал по периметру и пересчитал картины. Раз, два, три… пять, семь, Господи, восемь картин! Я восторженно оглядел панораму полотен и стал думать, как организовать просмотр – слева направо или справа налево.
Пошел по центру, уткнувшись в картину «Лебеди в камышах». Любовь, чувственность… Ах, Маринка! Я с ней крупно повздорил, хотя она, готовясь к вводу в «Лебединое озеро», нуждалась в опеке и заботе. Но все у нас уже шло наперекосяк…
И тут я увидел «Сестер». Почти черный прямоугольник. Силуэты барышень с тонкими талиями едва различимы. Не говоря уже о кораблях! Но удивительное дело! Сияющая в небе и дарящая надежду сестрам звезда осталась яркой! Маленькой, однако всепобеждающей.