Руслан Васильев – Референт рая (страница 16)

– Почему Герасим? – не обиделся водитель. – Я – Герман. Но и Георгий может быть Герой. Прочувствуй, как звучит.

– Обыкновенно…

– Ах ты, дубина стоеросовая! Гера – герой! – водитель засмеялся и поощрительно похлопал его по плечу. – Мне пора ехать. Остаешься?

– Пока да.

– Ну, привет, тезка. Будь Герой, будь, герой!

Он вошел в гостиницу, поднялся на четвертый этаж, открыл дверь номера, заставив замолкнуть все еще скандаливших родителей.

– Значит, так: не зовите меня ни Жориком, ни Жорой, ни Георгием!

– А как тебя, юродивый, тогда звать? – прокричала мать.

– Сын, что ты придумал? – спокойнее спросил отец.

– Мне нравится имя Гера. Хочу быть Герой.

– Кем? – спросил отец. – Геростратом? Чтобы спалить храм?!

– Бред! – взвизгнула мать. – Почему он меня постоянно изводит?

– Все предельно просто! – заорал отец. – Когда людям, поясню, нормальным людям, приходится жить с сумасшедшей дурой, то они уходят во «внутреннюю иммиграцию».

Мать разбила стакан, пробежала в ванную и с грохотом хлопнула дверью.

– Ничего, сын, ничего, – отец обнял его за плечи. – Гера – хорошее имя. Нормально…

«Отец у меня все-таки не остолоп, – думал он под стук колес электрички. – Кроме «внутренней иммиграции» знал еще два способа укрощения строптивых идиоток – животная хитрость и побег. Куда глаза глядят».

Он и сбежал спустя неделю после Питера. Теперь живет припеваючи в Минске, не особенно радуясь встречам со мной. А раз так, то и его… Можно и его… Чтобы он понял: Гера – герой. Настоящий Герострат, нашедший свой храм.

«Но что мне делать со своим языком? – опять вскипел он. – Укоротить? Чтобы только блеять бараном, каким на самом деле и являюсь? Ведь если так болтать, то не сегодня-завтра повяжут».

И все это мерзкое, дешевое отрепье – мать-сумасбродка, ее духовный жулик-наставник, сбежавший умник-отец, старая карга, будущая шлюха-соплячка и ее падре-сутенер – будет тыкать в него пальцами: «Он! Это – он!! Убийца!!! Схватить его!»

И будут пинать ногами, избивать до смерти, как это уже едва не случилось ровно три года назад в Польше.

***

Стояла золотая осень, которую он ненавидел лютой ненавистью, вспоминая питерское причитание «ах, какие цвета, ах, какие краски!». Тем более что к новой «поре очарованья» мамашка окончательно сбрендила. Бросила работу и почти переселилась в секту, где выполняла всю грязную работу, а заодно, видимо, исполняла роль подстилки – сексуальной рабыни. Если же нет, то тем хуже, и она, его мамашка, еще большая дура, чем судачили все, кто ее знал в прежней нормальной жизни.

Отец вовсе редко давал о себе знать. Да и перехватывать у него жалкие гроши вконец достало. Но жрать было нечего, да и квартира не сегодня- завтра могла перейти в руки «духовного отца». Гера как-то дернулся повоевать за собственность, но его так избили мордовороты гуру, что пришлось отлеживаться неделю, харкая кровью. Заодно мучаясь кошмаром, как мамашка, все видевшая, только радостно вскрикивала: «Дайте Жорику, дайте! Выбейте из него ересь, чтобы обратился к истине!»

Насчет ереси он сомневался, но из техникума лесников его вышибли за милую душу. Он и так учился через пень-колоду, держась на плаву только за счет блестящего знания химии. Но тут очень некстати нагрянула инвентаризация. Добрались и до химического кабинета, в котором многого недосчитались. Так многого, что ректор покрылся бурыми пятнами, чего не происходило с того памятного дня, когда он сделал предложение руки и сердца будущей супруге, которая от ужаса упала в обморок.

– Как вы это объясните? – спросил ученый муж у химички Клавдии Васильевны, что тоже была готова выпасть в осадок.

– Это Гера, это наверняка он. Я ему слишком доверяла. Он такой способный… – ответила химичка и закрыла глаза, не в силах смотреть на пятнистого ректора.

– Послушай, химик, – сказал ректор самому Гере. – Нас ждет скандал, который не нужен ни мне, ни тебе. Но есть выход: спущу на тормозах, если ты уберешься к чертовой матери и твоего духу здесь больше никогда не будет. Все, что украл, вернешь. Устраивает? Если да – кивни.

Гера кивнул, забрал документы, но ничего не вернул, прекрасно понимая, что последнее условие директор выдвинул только в качестве проформы. Не для того крадут, чтобы возвращать. Ему ли, Пятнистому, не знать сего элементарного постулата. Но сам Гера лишился стипендии, а на завод брать не хотели из-за нерешенного вопроса с армией.

– Плоскостопие – это прекрасно, – сказали ему в отделе кадров, – но ты вначале принеси документ об освобождении или хотя бы отсрочке. А то какой смысл нам с тобой связываться? На месяц-другой?

Но жрать хотелось, а жрать было нечего. Катьке, продавщице из ларька, с которой он имел шуры-муры, тоже хотелось и выпить, и закусить. Иначе она посылала его в тридевятое царство, заодно называя «прыщавым лесным ублюдком». Все это, безусловно, отвлекало от подготовки к миссии, которая сама по себе нуждалась в деньгах. Экстренно нуждалась. Ведь уже пришла сволочная золотая осень, и ему не терпелось устроить акт, пока мамашка не додумалась переписать квартиру.

«Миссия стоит цибули», – сказал он себе. Собрал рюкзак, сел на велосипед и выехал к польской границе. Благополучно прошел досмотры и уже к вечеру стоял перед паном-хозяином, подряжаясь на уборку лука и моркови. Было видно, что брать он его не хочет, с сомнением разглядывая велосипед и тощий рюкзачок со сменой белья. Но кандидат в батраки прилично говорил по-польски, да и рабочие руки фермеру были нужны. Особенно такие дешевые да согласные ютиться в общем бараке на матрасе.

– Будешь в бригаде с хохлами, – сказал усатый фермер. – И смотри мне! Не гадить, не скандалить, не напиваться, не драться. Понял?

– Как не понять, господар, – ответил он. – Все доступно.

Той же ночью он махался с двумя хохлами, что были смотрящими за полутора десятком работниц. Бабищи бабищами, хотя среди них была и одна знатная дородная молодка. Вдовица, лет тридцати, кровь с молоком. К ней и приревновали Геру после высосанного литра местного самогона – бимбера.

Драка получилась вялая, все больше толчки и вопли. Парни были шибздиками, да и подлинной злобы в них не было – один выпендреж. Утихомирились быстро. А утерев кровь – выпили. Считай, признали. Полюбить не полюбили, но терпели. Благо работал он по-крестьянски честно, не волынил. В быту держался скромно, молчаливо. Рук с языком не распускал. И черт его знает почему, но та молодка стала бросать на него быстрые взгляды, да еще устраивала так, что они батрачили в паре.

Но самого его хохлушка не интересовала – стара, опытна, цинична. Только если поболтать с сальными намеками да за грудь подержаться. А вот местная почтальонша, привозившая на ферму корреспонденцию, – это да. Светленькая девчушка с косами. Яся. Восемнадцать лет, а выглядит еще младше. Никаких джинсов, хотя и гоняла на велике! Только веселенькие платьица, коротенькие, открывавшие коленки, которые отказывались бояться прохладных вечеров. Очень приятный голос. А смех! Как она заливалась, слыша его акцент.

Голос воина, героя Герострата, готовившегося сжечь храм, приказывал ему: «Не смей! Нельзя распыляться! Неправильно сворачивать с магистрали на окольный путь, идя навстречу своим капризам! Что тебе эта Яся! Девчонка свеженькая, но даже не очень симпатичная. Нос, как у дятла. А коленки с лодыжками – чай не студень варить! Приедешь домой, купишь водки с колбасой, и будет тебе Катька, сколько и как пожелаешь. Или если сперма бьет в голову, иди к молодке, а еще лучше – мастурбируй!»

Но было полнолуние, почти бессонная ночь. Утром пан, рассчитавшись за очередную неделю, объявил выходной. Хохлы, узнав, что хозяин заплатил белорусу больше, опять оскалили зубы. Он понял – пора линять. Не прощаясь, не навязываясь на переписку с луково-морковной королевой. Денег, чтобы перебиться до завода, уже хватит.

Он упаковал в бараке рюкзак, незаметно снял с цепи свой велосипед, но заехал-таки в магазин, чтобы купить колбасы, хлеба и водки. Для встречи с Ясей.

Ее маршрут он проследил заранее. Теперь спокойно добрался до леса и устроил схрон для велика и рюкзака. Взяв пакет с водкой и колбасой, направился к тропинке, по которой ездила на ферму почтальонша. Тропинка шла параллельно узкой асфальтовой колее, разрезавшей лес. Вскоре Яся должна была появиться, посетив ферму и напившись там парного молока…

Ах, какие цвета, какие краски! Он сел на пенек, огляделся и впервые заметил, что находится в желто-багровом зареве. Под шорох медленно опадавших в роскошную безветренную погоду листьев лес как будто дышал и наслаждался собственной красотой. «Может, не такой дурой была мамашка, пока не стала конченой идиоткой?» – подумал он.

«Уходи, уезжай отсюда домой! – раздался внутренний голос. – Все погубишь, Гера! Не быть тебе Геростратом!» Он встрепенулся и даже дернулся в сторону схрона, но было поздно. Уже зашуршали шины велосипеда. Яся…

– Привет! – сказал он, перекрыв тропинку.

– О, матка боска, как ты меня напугал! – вскрикнула, тормозя, Яся. – А мне сказали, что тебя нет – смылся. Хохлы хвастаются, что струсил и убег.

– Было бы кого бояться! – усмехнулся он. – Просто захотелось с тобой поговорить…

– Караулил? – спросила она, нахмурившись.

– Караулил, – признался он. – Вот выпить, закусить купил.