Руслан Васильев – Референт рая (страница 15)

И я расчувствовался, вбирая в себя звездный свет. А затем тревожно обернулся: не увидел ли кто моей слабости? Нет, никого. Но время!

Его уже не было вовсе. Я еще раз обошел зал Фридриха и быстрым шагом выскочил к Стеклянному мостику. «Композицию VI» Кандинского я увидел сразу. Но «Черного квадрата» не было. Вместо него висела какая-то маленькая бумажка – объявление.

– А где этот? – довольно грубовато поинтересовался я у служительницы, что с интересом наблюдала запыхавшегося посетителя.

– Увы, молодой человек, – сказала пожилая дама приятным голосом. – Опоздали на каких-то пять минут. Сняли и отправили на гастроль. Наш «Черный квадрат» будет полгода экспонироваться в Германии.

– Значит, пять минут назад? – переспросил я, издав смешок.

– Именно. Но вы не огорчайтесь. Зато нам привезут Фридриха. Вы были в его зале?

Кажется, я кивнул головой.

– Так зачем вам Малевич с его комплексом Герострата?

Я засмеялся, поблагодарил.

– Только не ссылайтесь на меня. Нам запрещено давать комментарии, тем более такие, – попросила служительница.

– Конечно, – ответил я и еще на пять минут вернулся к «Сестрам».

Я вышел из Генерального штаба, смеясь над собой, над «ЧК», над комплексом Герострата и шофером Герой…

– Данила! Ты что-то сказал?!! Гера? Какой Гера?!

Нет, генацвале! Это моя тайна, которая утонет в «Черном квадрате», в который я рано или поздно обязательно нырну. А сейчас нажму на клаксон: би-би! Следующая остановка – Невский проспект. Дзинь!

3

– Как величают вашего котика? – спросила древняя, но очень аккуратная старушка, сидевшая напротив него в полупустом вагоне утренней электрички, убегавшей в будний день от Бреста.

– Матроскин, – бойко ответил он, почти не задумываясь. – Кот Матроскин.

– Какое интересное имя, – одобрила старушка, которой была невмоготу молчаливая дорога.

– Главное, что редкое, – заметил он и легко похлопал по сумке-перевозке, в которую был заключен несчастный, одурманенный снотворным дворовой котяра, не ведавший, что его ждет в ближайшие часы.

– А самого вас как зовут, юноша?

– Федор, – откликнулся он, уже проклиная себя за длинный язык. – Юношу зовут – Дядя Федор, бабуля.

И тут хихикнула сидевшая через проход девочка лет десяти, которая немедленно что-то зашептала на ухо мужчине, видимо отцу. Вредная девчонка косилась на него удивленно-веселым взглядом, а мужик, раньше погруженный в свои мысли, медленно, словно стремясь лучше зафиксировать образ шутника, поднял глаза.

«Ах ты козявка мелкая! – подумал он. – Взять и засечь до смерти! Но и сам хорош! Баба, трепло! Так все погубишь. Вот и старушенция напряглась».

Бабушка, действительно, отреагировала на смешок ребенка, каким-то седьмым чувством уловив изощренную издевку. А может, у нее в голове мелькнул образ почтальона Печкина, когда-то, безусловно, виденный, но уже почти стершийся в памяти?

Мелькнул и вызвал осадок, из-за которого она вначале надулась, а потом уже безо всякой улыбки оглядела Дядю Федора вместе с его рюкзаком и сумкой-переноской. «Тоже запомнила, старая карга!» – огорчился он. А старушка отвела глаза, с кряхтеньем поднялась, сделала несколько шагов и пересела к мужчине с дочкой.

– Тебя как зовут, девочка?

– Элли, бабушка.

«Вот черт! – сказал он про себя. – Еще одно редкое имя, еще одна юмористка. Или ее действительно так зовут? Тогда кто рядом? Что это за мужик?! Страшила, Дровосек, Трусливый Лев или Тотошка? В любом случае идиот, если дал такое имя. И уж точно кретин, раз произвел эту замарашку вместе с какой-то курицей на белый свет!»

Он резко поднялся, подхватив рюкзак и переноску с котом. Все три пары глаз уставились на него. «Что ты творишь?! Теперь они точно запомнят!» – втолковывал он себе, но ноги понесли его в другой вагон.

«Да, видели и помним, – скажет Урфин Джюс, а карга и сикуха ему подпоют. – Ехал с нами в вагоне типчик. С прыщавой мордой, тонкими губами, крупным носом и челкой, падавшей на глаза. Брюнет с редкими волосами и коротко стриженным затылком. Челка отвратительная, как у Гитлера. Не в лад, невпопад совершенно. Глаза бесцветные, сам невзрачный, хотя и хорошо сложен. Одежда вроде аккуратная – не бомж. Но все равно будто сошел с паперти. Спортивный костюм, ветровка и кроссовки. Старые, заношенные. Рюкзак тоже древний, потертый, грязный».

«И еще, – вспомнит то ли Страшила, то ли Дровосек. – Рюкзак был тяжелым. Я это понял, когда он, поржав над старухой, подхватил переноску со спящим облезлым котом и сбежал в другой вагон. Мышцы так и заиграли. – мужик подумает и добавит: – Зло заиграли. От него, этого Дяди Федора, вообще истекали волны ненависти. Я даже решил, что он – убийца, а в рюкзаке – бомба, и он хочет нас всех взорвать! Правда, Элли, дорогая?»

«Конечно, папочка, так и есть. Убийца с котом-наркоманом и бомбой в рюкзаке. Я сразу его раскусила», – ответит мелкая дрянь.

«Не дрейфите! – подумал он, постепенно успокаиваясь на новом месте. – В чем-то вы, конечно, правы. Я – убийца, и в моей сумке бомба. Но не сейчас, а значит, и не вас. Хотя если потом, когда я буду полностью готов, вы подвернетесь мне под руку, то буду счастлив выпустить наружу ваши кишки. С удовольствием посмотрю на копошащуюся кровавую массу и поймаю прощальный взгляд ужаса и боли. Чтобы вспомнили в последний миг эту электричку, Дядю Федора и кота Матроскина!»

На самом деле у кота вовсе не было имени. По крайней мере, он его категорически не знал, совершенно не печалясь этим незнанием. Безымянный уличный котяра – и ладно, и хорошо. Да и самого его звали не Дядя Федор, а Гера. Точнее, до 16 лет он был Георгием, Жорой, Жориком. Иногда даже Обжорой. Дикая шуточка матери, беспричинный оговор. Он никогда не объедался. Но если бы только это…

Ровно шесть лет назад мать и отец предприняли последнюю попытку изобразить полноценную семью, отправившись в Питер. Разумеется, с сыном-подростком под мышкой. На пять дней. Ходить в музеи, глазеть на храмы, плавать, несмотря на осенний холод, на кораблике по каналам и под всякими мостами. «Ах, смотри, какая прелесть! – причитала мать. – Какая чудесная золотая осень! Как восхитительно красиво у Адмиралтейства! Какие цвета, какие краски!»

И отец смотрел на нее с надеждой, словно цвета и краски – это не одно и то же. Он был рад уже тому, что сумел увезти жену из Бреста, где она неотлучно торчала в секте, дичая и превращаясь в кромешную идиотку. Гера помнил, как за неделю до поездки, отец – они были дома вдвоем – спросил у него, как у взрослого:

– Как думаешь, сын, сумеем отбить у них маму? Почему молчишь, Жорик?

Ах, папа! Он уже тогда был реалистом, не нуждавшимся ни в каких волшебных очках. Разумеется, он не верил, что сектанты отпустят мать. Как же! Держи карман шире! Они не такие дураки, как ты – раззява, пусть и главный инженер на чулочно-носочной фабрике.

Но неожиданно это случилось – мать вырвалась, чем привела и мужа, и сына в невероятное изумление. В первые питерские дни она почти вернулась по-настоящему. Все благодаря своей любимой золотой осени. Ах, какие цвета, ах, какие краски!

Они остановились не так уж далеко от центра. Того центра, где в Питере главный музей – до него, в принципе, можно было дойти вдоль каналов даже пешком. Или вначале подъехать на гостиничном автобусе, а уже потом пешком. Там еще тройное метро – «Садовая», «Спасская» и «Сенная площадь».

Сама гостиница находилась в странном месте. Вроде бы вот она – цивилизация. Широкая, как проспект, улица, с магазинами, кафе и столовыми, даже театром. Но они шли чуть дальше, переходили через Банный мост и оказывались в промышленной зоне. Склады, гаражи, круглосуточная заправка. Тупиковая улица, а на ней отель со смешным названием «Адмиральская». Какие уж тут адмиралы в белоснежных перчатках!

Хотя завтраки там были хорошие. Даже очень. Из-за этого «очень» и произошла свара с матерью, уничтожившая все хорошее в той проклятущей осени.

– Я возьму салат «Оливье», – сказал он.

– Не смей! Сегодня нам всем объявили постный день.

Мать вчера перед сном долго говорила по телефону с Брестом.

– Кто объявил?

– Мой духовный наставник.

– А при чем здесь я? Он – твой наставник.

– Ты – мой сын!

– А почему папа ест «Оливье»? – Жорик кивнул на отца. – Разве он тебе не муж?

– Он мне давно не муж, – ответила мать, после чего отец, лязгнув вилкой о тарелку, поднялся из-за стола и вышел прочь.

В то нервное утро, оставив лающихся родителей, он вышел из гостиницы. Возле крохотного парадного входа с наездом на бордюр был припаркован микроавтобус. Водитель курил, одновременно щурясь на осеннее солнце.

– Рейс через 10 минут.

– Я знаю.

– О, да, ты – умник!

– Еще какой, – зло согласился он.

– Ладно, не обижайся, – примирительно сказал водитель. – Утро какое замечательное!

– Да уж… Цвета и краски – просто блеск.

Водитель рассмеялся. Вроде бы одобрительно.

– Тебя как зовут?

– Георгий. Жора.

– Тебе нравится быть Жориком?

– А что мне остается?

– Вот меня зовут Гера.

– Герасим, что ли? – вызывающе громко рассмеялся он. – А Муму где? Уже утопил?