Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 5)

– Этого добра у нас хватает, – махнул рукой Чернолесов и тут же отдал распоряжение Марфе. – Принеси-ка гостю мой серый плащ-дождевик.

Служанка вскоре вернулась с длинным плащом из плотного, добротного сукна, с широкими полами и капюшоном.

– Немного великоват, пожалуй, но от дождя укроет, – примерил его на Биттера помещик. Плащ и правда был просторным, от него пахло конюшней, дёгтем и чем-то ещё – древесной свежестью и дальними дорогами. Запах этого дома, этого края.

Биттер поблагодарил, накинул его поудобнее на плечи. Тяжёлая ткань приятно села, обещая надёжную защиту от непогоды. В это время на лестнице появились сёстры, уже готовые к выходу. Наряды были подобраны с учётом испортившейся погоды, но всё же отражали их характеры.

Анастасия была одета в короткое, до щиколотки, пальто из тёмно-зелёного сукна, подпоясанное в талии кожаным ремнём, что подчёркивало её стройность. На голове у неё был капор такого же цвета, из-под которого выбивалась непослушная прядь волос. В руках она сжимала сложенный зонтик-трость с резной деревянной ручкой, готовая воткнуть его в землю как шпагу. На ногах – практичные, на толстой подошве, ботинки, словно говорящие о том, что она не боится испачкаться или промочить ноги.

Александра, напротив, куталась в длинный и просторный плащ-салоп из серого драпа с капюшоном, полностью скрывавшим её фигуру и положение. Плащ был наброшен поверх тёплой шали, а голову покрывал скромный тёмный платок. Она выглядела как человек, который прежде всего ценит удобство, а не внешний вид. В её руках был не зонт, а ещё одна запасная шаль на случай, если станет совсем холодно.

Они вышли на крыльцо. Резкий холодный порыв ветра встретил их, заставив Александру вскрикнуть и прижать запасную шаль покрепче. Воздух звенел от предгрозового напряжения, и первые тяжёлые капли уже забарабанили по белоснежным перилам крыльца, оставляя круглые тёмные пятна. Дормез уже ожидал. Кучер стоял наготове, ожидая распоряжения открыть дверцу.

– Тронулись, – произнёс Чернолесов, поднимая воротник своей собственной шинели. – Как раз успеем к отцу Фаддею до настоящего потопа.

Все засеменили к дормезу. Биттер взглянул на уютный, богатый дом, на семью, собиравшуюся на благочестивую проповедь, и почувствовал острое противоречие между этой милой, почти идиллической картиной и мрачным делом, которое привело его сюда. Где-то здесь, среди этих людей, под маской благочестия и простоты, скрывался хладнокровный убийца либо его безумный подражатель. И он должен был его найти. А пока что первым делом предстояло постараться не промокнуть до нитки.

***

Путь к церкви проходил мимо деревни и вился меж высоких, молчаливых кедров и лиственниц, словно стражей, обступивших дорогу. Дормез Чернолесова, тяжёлый и надёжный, подпрыгивал на ухабах лесной тропы, окончательно размытой начинающимся дождём. Косые струи застилали стёкла, превращая мир за окном в мутную акварель из серого неба и тёмной зелени кедрача. Наконец, экипаж, обдав колёсами грязью, тяжело подкатил к цели их путешествия. Они остановились в сотне метров от церкви, перед зданием, сложенным из оранжевого обожжённого кирпича и, видимо, выполнявшим роль сарая с навесом.

Биттер, выходя из дормеза, любезно отказался укрыться под зонтом Анастасии. Ему нравилось ощущать прохладу пока ещё слабого дождя. Он замедлил шаг, вглядываясь в то, что его окружало. Воздух, уже насыщенный предгрозовой свежестью, здесь, у храма, казалось, застыл, стал гуще и тяжелее. Сама церковь, вопреки ожиданиям Биттера, не была древним срубом. Она была новой, сложенной из светло-жёлтых брёвен, но выстроенной в старинном, архаичном стиле – приземистой, массивной, с узкими, как щели, окнами, больше похожей на укреплённый скит7. И над двускатной кровлей, крытой тёмным лемехом8, в самое свинцовое брюхо нависшей тучи вонзался крест.

Крест был огромным, кованным из чёрного, тускло поблёскивающего металла. В основе своей это был восьмиконечный старообрядческий крест, но на этом сходство заканчивалось. Его концы были не округлыми, а заострёнными, как кинжалы, и каждый был увенчан не буквой, а маленьким, стилизованным символом: вверху – всевидящее око в треугольнике, но глаз был не человеческий, а с вертикальным зрачком, как у ящерицы; внизу – не привычная «монограмма Христа», а извилистый знак, напоминающий то ли полумесяц, то ли чашу; на боковых перекладинах – крюкообразные руны, чьё значение Биттеру было неведомо. Но самым странным был центр. Вместо таблички с надписью «И. Н. Ц. И.9» там был вкован рельефный, выпуклый круг, испещрённый спиралями и мелкими точками, словно слепая безумная звезда или галактика, увиденная в кошмарном сне. Этот крест не взывал к милосердию – он охранял, словно древний страж, заряженный против чего-то невыразимо чужого и страшного.

Крики кучера, спешившего увести лошадей под навес, вернули Биттера к реальности. Дождь усиливался. Вокруг церкви, несмотря на нависшую тучу, толпился весь мир: мужики в зипунах, бабы в тёмных платках, наглухо закрывавших волосы, детвора, притихшая у подола матерей. То тут, то там слышалось: «Радостны дни твои». Говорили вполголоса, создавая гул, похожий на ропот встревоженного улья. Чернолесовы, как рядовые прихожане, молча влились в толпу, и Биттер последовал за ними, чувствуя на себе любопытные и настороженные взгляды. Поток людей неспешно перетекал в церковь.

Переступив порог, Биттер на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропахшим ладаном, воском, сушёными травами и чем-то ещё – сладковатым и затхлым, словно старые книги, хранящие не те знания. Биттер окинул взглядом убранство. Иконы в тяжёлых киотах10 со строгими, тёмными ликами соседствовали с вышитыми полотенцами, узоры на которых были не цветами, а теми же спиралями и рунами, что и на кресте. Росписи на стенах, выполненные тёмной охрой и киноварью, показывали не только святых, но и дремучие леса, и горы, и странных существ, больше похожих на языческих духов, вплетённых в библейские сюжеты.

Казалось, что все изображённые вокруг – на стенах, на иконах – не смотрели, а следили. Их лики, написанные тёмными, сумрачными красками, были искажены и суровы. Лики Спасителя и Богородицы не выражали ни милосердия, ни сострадания – лишь строгость и неотвратимость суда. Взгляды их расширенных, почти неестественно больших глаз, выполненных тёмным янтарём и перламутром, казалось, провожали каждого, кто двигался по храму. А в углах, в самых тёмных местах, висели иконы с образами святых, которых Биттер не узнавал: их фигуры были измождёнными, аскетичными до крайности, а в руках они сжимали не свитки и кресты, а странные символы – дремучие деревья с корнями, уходящими в ад и ветвями – в рай; солнца с ликами демонов в центре; спирали, закручивающиеся в бесконечность.

Это было настолько причудливое смешение – суровая старообрядческая аскеза, классическое православие и какой-то глубокий, дремучий, почти шаманский мистицизм, – что у Биттера закружилась голова. Он чувствовал себя не в храме Божьем, а в поместном святилище, где молились одновременно Христу, лешему и чему-то третьему, безымянному, что скрывалось за символами на кресте.

– Удивительное место, не правда ли? – тихо проговорил рядом Чернолесов, смахивая капли дождя с плеча. – Сила здесь особенная. Отец Фаддей знает, как с ней говорить.

Прежде чем Биттер успел что-то ответить, народ зашумел, заволновался и расступился. Из алтаря вышел тот, кого все ждали.

Отец Фаддей был высок и широк в плечах, настоящий богатырь в рясе, но не в привычной чёрной, а из грубого холста тёмно-синего цвета, подпоясанной широким кожаным поясом с медной пряжкой, на которой был вытеснен тот же странный символ, что и на кресте. Его лицо обрамляла большая, густая чёрная борода, а из-под нависших седеющих бровей глядели пронзительные, молодые и не по-стариковски острые глаза цвета старого железа. Голос, когда он заговорил, оказался низким, басовитым и вибрировал в самой груди у слушателей.

– Радостны дни ваши, – прогремел отец Фаддей, и толпа замерла. – В сей час собрались мы здесь во славу Господа нашего.

Он обвёл всех своим взглядом, и этот взгляд на мгновение задержался на Биттере, словно видя в нём нечто, скрытое от других.

– Помолимся! – раскатистым басом произнёс священник, и казалось этим басом он способен заглушить шум тайги.

Отец Фаддей начал читать молитву. Но это были как будто незнакомые старославянские слова. Текст звучал архаично и странно, певуче и гортанно, с повторами и ударениями на незнакомых слогах. Биттер уловил отрывки, похожие на «Господи помилуй», но вплетённые в иной, зловещий контекст. Почти каждый напев завершался уже привычным для уха Биттера «Радостны дни твои». И вдруг отец Фаддей замолк. Его взгляд стал тяжёлым, пронзительным.

– Чада мои! – заговорил он после паузы. – Ведают мудрые: знающий не говорит, а говорящий не знает! И я молчал долго, храня знание. Но ныне время говорить! Ибо зрю я во снах наших общих – наконец к нам идёт Чёрный Бог! Не страшитесь имени сего! Ибо чёрен он, как черна земля, что нас питает! Как черна ночь, что дарует покой! Как черны глубины, где зреет сила! Да только и силы злые не дремлют! Дух лукавый, осквернитель чистых вод и помыслов, Водот, чуется мне близко! – голос Фаддея зазвучал суровее. – Он крадётся меж нами, отравляет колодцы сердец честных. В стенах, даже освящённых, ему ныне есть место. Не дадим же ему укрыться! Последуем за мной туда, где сила предков наших камнем залегла, где нечисть боится ступить!