Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 4)
Биттер проваливался в тяжёлую, беспокойную дремоту, когда ему почудилось, что где-то очень далеко, может быть, за стеной, а может быть, в самом его сознании раздался тихий, едва уловимый звук. Не то скрип половицы, не то вздох. А может, просто шум крови в собственных ушах. И тогда, на самой грани сна и яви, ему показалось, что он снова видит её. Ту самую собаку. Она сидела теперь прямо перед ним в темноте комнаты, перестав метаться. Собака сидела смирно и смотрела на него своими безумными глазами. И её взгляд был полон не ярости, а бесконечной нечеловеческой печали. И сквозь сон ему почудилось, что её тихий прерывистый вой сливается с шёпотом ветра за окном в одну фразу, которую он уже слышал сегодня много раз:
И это звучало уже не как приветствие, а как древнее заклятие. Или приговор.
С этим ощущением леденящего, необъяснимого ужаса Яков Карлович Биттер наконец провалился в глубокий, но неспокойный сон, в котором ему снова снится плеть, оставляющая за собой на спине не кровоточащие раны, а причудливые, плетёные узоры, складывающиеся в знакомый, ужасающий символ.
Сознание возвращалось к Биттеру медленно, сквозь густой, как смоль, сон. Первым пришло ощущение: непривычно мягкая перина под спиной. Затем – яркий солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах и упрямо сверлящий веко. Биттер застонал и повернулся на бок, пытаясь уклониться от назойливого света. В этот момент он осознал две вещи: во-первых, за окном уже раннее утро, а не вечер; во-вторых, он проспал не шесть часов, как планировал, а больше… Он резко привстал на кровати, с головой, кружимой от остатков сна. Неужели уже утро следующего дня?
Он сорвался с кровати, быстро умылся водой из кувшина и, кое-как приведя себя в порядок, выбрался из комнаты. Биттер, к своему удивлению, осознал, что ему не нужна трость, настолько долгий сон взбодрил его тело.
Спускаясь вниз к хозяевам, он наконец-то смог рассмотреть ясным взглядом первый этаж дома в деталях. Родовое гнездо Чернолесовых дышало основательностью и достатком, характерным для богатых сибирских поместий. Высокие потолки, стены из полированного дерева, украшенные охотничьими трофеями и пейзажами суровой алтайской природы. В простенках между окнами висели тяжёлые, дорогие портьеры из бархата. Воздух был насыщен ароматом воска для мебели, свежей выпечки и лёгкого, едва уловимого запаха леса, принесённого, видимо, с улицы. В холле стояла массивная мебель из берёзы, а на столе в большой медной вазе красовался букет полевых цветов. Огромный камин зиял чёрной, безмолвной пастью, ожидая возможность озарить светом всё пространство вокруг себя.
Внизу Биттера уже поджидал Чернолесов. Помещик сидел в кресле с развёрнутой газетой, но, увидев гостя, тут же отложил её в сторону.
– А, Яков Карлович, пробудились! – приветствовал он его, и в голосе Чернолесова не было ни капли упрёка. – Радостны дни ваши! Выспались?
– Выспаться-то я выспался, Аркадий Викторович, – смущённо ответил Биттер, спускаясь по лестнице. – Прошу прощения за эту… неоговоренную спячку. Дело ждать не должно.
– Исключительно моё решение, так что не корите себя, – махнул рукой Чернолесов. – Я одним глазком заглядывал к вам, видел, что вы спите как убитый. Рассудил, что ясный ум куда ценнее уставшего. Убийство, к большому горю, уже случилось, оно никуда не денется. А вот ваше здравие для нас важно – «denize düşen yılana sarılır5», как говорят турки. Утопающий хватается и за змею. В нашем случае – за вас, дорогой Яков Карлович.
Биттер не был уверен, что ему польстило такое сравнение, но почтительно кивнул.
– Марфа! – крикнул помещик. – Гость поднялся, просим к столу!
Из-за двери в столовую комнату появилась экономка с лучезарной улыбкой и жестом пригласила их войти.
– Прошу барин, прошу, сударь. Всё готово, только самое свежее.
Стол и впрямь ломился от яств. Пахло свежим хлебом, томлёным молоком и душистым мёдом. Биттер увидел румяные ша́ньги6, обильно смазанные сметаной, ватрушки с творогом и брусникой, золотистые оладьи, дымящуюся кашу в глиняном горшочке, тарелки с солёными груздями и маринованными огурчиками, а также огромный кувшин с медовым сбитнем. Было щедро и по-сибирски аппетитно.
За большим дубовым столом уже сидели две молодые женщины, явно сёстры. Обе были очень красивы, одарены той здоровой, румяной русской красотой, что цвела на просторах Сибири: с ясными глазами, густыми волосами, в которых читались и сила, и доброта. Младшая, лет восемнадцати, встретила его появление ярким, любопытным взглядом. Густая копна русых волос была собрана в небрежную, но очаровательную косу, из которой упрямо выбивались короткие пушистые завитки. Она вся словно бы состояла из энергии и движения: пальцы перебирали край салфетки, нога под столом слегка покачивалась, а в больших, лучистых глазах цвета летнего неба плескался живой, непоседливый огонёк. Стройная, гибкая, как молодая осинка, она казалась готовой сорваться с места в любой момент. Её жёлтый косоклинный сарафан придавал ощущение вспышки молнии в этой спокойной, благостной атмосфере.
Старшая, ей было на вид лет двадцать пять, напротив, излучала умиротворённое спокойствие. Её волосы, на несколько тонов светлее, чем у сестры, были собраны в гладкую идеальную причёску, подчёркивающую мягкие и кроткие черты лица. Глаза, такого же синего цвета, но более глубокого и спокойного, как вечернее небо, выражали задумчивость. Старшая из сестёр готовилась стать матерью, и её мысли, очевидно, были заняты тихой беседой с будущим ребёнком. Скромное платье свободного покроя лишь отчасти скрывало её округлившийся живот. Фигура же, даже в беременности, сохраняла женственные, плавные очертания.
– Знакомьтесь, Яков Карлович, мои дочери, – голос Чернолесова звучал мягко и с гордостью. – Младшая – Анастасия, неугомонный наш дух. Старшая – Александра. Она, как видите, сейчас на особом положении.
– Здравствуйте! Мне очень приятно, – вежливо поклонился Биттер.
– Радостны дни ваши! Папа говорит, что вы из столицы приехали расследовать жуткое происшествие с Федькой, – тут же выпалила Анастасия, не в силах сдержать любопытство.
– Настенька! – мягко остановил её отец. – За столом не будем об этом. Гость только проснулся и ещё не позавтракал.
Девушка недовольно надула губы, но тотчас смолкла, не сводя при этом с Биттера заинтересованно-восторженных глаз. Все сели за стол и принялись трапезничать. Завтрак проходил спокойно. Чернолесов буднично и размеренно начал рассказывать о хозяйственных делах в поместье. Биттер, наслаждаясь непривычными, но невероятно вкусными блюдами, внезапно поинтересовался:
– Аркадий Викторович, а супруга ваша к нам не присоединится?
Наступила короткая, но ощутимая пауза. Чернолесов отпил из чашки, прежде чем ответить, и его взгляд на мгновение ушёл в сторону окна.
– Моя Мария, свет души, к сожалению, не может разделить с нами трапезу, – произнёс он тихо, но твёрдо. По тому, как синхронно опустились глаза его дочерей, Биттер мгновенно всё понял: жена Чернолесова покойна. Боль, хоть и приглушённая временем, всё ещё читалась в глазах обитателей дома.
– Прошу прощения, я не хотел… – начал было Биттер.
– Ничего, ничего, – махнул рукой помещик, мгновенно включив на лице улыбку и вернувшись в настоящее, – вы же не знали, да и жизнь идёт дальше. Я ещё обязательно познакомлю вас с Антоном, мужем Александры, когда он вернётся из уездного города. На его плечах – реализация продукции нашего скромного края.
Александра лишь скромно улыбнулась в ответ на слова отца и добавила:
– Должен вернуться к понедельнику, если опять не задержится. Уже неделю там. Ждём его с нетерпением.
Когда завтрак подошёл к концу, Чернолесов отпил последний глоток и обвёл взглядом присутствующих:
– Что же, пора собираться в деревню на богослужение. Отец Фаддей всех нас ждёт.
Биттер непроизвольно поднял брови:
– В субботу? Я не большой знаток, прошу простить за это, но мне всегда казалось, что общие проповеди и собрания принято проводить в воскресенье.
– Обычно, да, вы совершенно правы, Яков Карлович, – согласился помещик, – но у отца Фаддея своя паства и свои порядки. Субботняя проповедь – его особенность. Он считает, что это позволяет лучше подготовить душу ко дню Господню. Мы же не пропустим?
– Разумеется, нет, – кивнул Биттер, хотя мысленно отметил это странное отклонение от правил как ещё одну мелкую детальку в пользу этого места. Всё же, как ему говорили ещё в Петербурге, здесь много старообрядческих приходов, и чёрт их разберёт, кто каким церковным постулатам следует.
Чернолесов поднялся из-за стола, следом за ним встали остальные, сёстры бесшумно разошлись по своим комнатам. Помещик подошёл и дружелюбно положил руку на плечо Биттера, а затем едва слышно сказал:
– Яков Карлович, не волнуйтесь, когда вернёмся, я сразу же вам покажу те фотографии. Вы, кажется, налегке?
– Хорошо, Аркадий Викторович, да, к сожалению, я не взял с собой плащ, – смущённо признался Биттер. – В столице в этом году сносный август, а тут, как погляжу…
Он не договорил, лишь кивнул в сторону окна. За короткое время, что они завтракали, погода успела испортиться. Солнце скрылось, небо отяжелело тучами, порывистый ветер трепал верхушки тополей. Чувствовалось, что вот-вот хлынет настоящий сибирский ливень.