Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 3)
В дормезе становилось душно. При этом Биттер почувствовал, как у него холодеют пальцы.
– Плетью? – тихо, почти беззвучно выдохнул он.
– Да, – твёрдо подтвердил Чернолесов. – Застёган до… до неузнаваемости. Но это ещё не всё. Это было бы просто зверством. Но там было нечто… ритуальное. Надругательственное.
Чернолесов сглотнул, и его адамово яблоко3 резко дёрнулось.
– Голова… Волосы на его голове были обильно смазаны… кровью, грязью, какими-то ветками. Всё это застыло, запеклось, спуталось в один сплошной струпный ком… – Чернолесов искал слова, его обычная речь спотыкалась. – Это было похоже… на какую-то ужасную корону. Или… или терновый венец. Я никогда не видел ничего подобного.
Биттер закрыл глаза. Перед ним вставали картины из Петербурга. Тот же почерк. Та же нечеловеческая жестокость, облечённая в символизм. Пастух был здесь.
– Что сказала вам местная полиция? Я не встречался в уезде с урядником, сразу к вам поехал. Они провели осмотр? – автоматически спросил он, всё ещё пытаясь совладать с подкатившей к горлу тошнотой. Чернолесов махнул рукой.
– Да был у нас этот урядник. Что-то там смотрел, кряхтел. А что они нам скажут? Уездные умы? Они только испортят всё, что можно испортить, напугают людей и уедут ни с чем. Лентяи и бестолочи. Нет. Я доверяю только вам, Яков Карлович. Я читал о вашем деле. Уверен, что если кто и может во всём разобраться и остановить убийцу, то это вы.
Биттер обдумывал услышанное. Ему сейчас совсем не льстило такое приятное отношение. Во всём нужно было разбираться с самого начала. Никакого фундамента для проведения расследования.
– Я понимаю, что это ужасно звучит, в своём письме я старался смягчить детали, – снова заговорил Чернолесов, и в его голосе вернулись участливые ноты. – Вы должны отдохнуть. Но как только вы будете готовы… у меня для вас кое-что есть. Когда мы обнаружили Федьку, я сделал множество фотографий. Приказал сделать. И места преступления, и тела. На фотокарточках всё сохранено в нетронутом виде. Я обеспечил изоляцию места, пока не стёрлись все следы. Всё это ждёт вашего профессионального взгляда. И я буду оказывать вам любое содействие, какое только потребуется. Любое.
Он посмотрел на Биттера с тем самым непоколебимым, почти фанатичным доверием, которое, видимо, и заставило того поехать за тысячи вёрст. В этом доверии были и надежда, и отчаяние, и что-то ещё, чего Биттер не мог распознать.
– Спасибо на добром слове, – произнёс сыщик, понимая, что нужно как-то поддержать этот непростой разговор. Далёкий путь его измотал, и сил сейчас допрашивать Чернолесова не было.
– Вот так начался новый двадцатый век! – неловко попытался разрядить разговор помещик. – Принёс на наши головы сумасшедшего. Надеюсь, скоро на виселице заболтается, ублюдок!
Биттер мягко улыбнулся и одобрительно кивнул головой. Чернолесов непринуждённо перевёл разговор в бытовое русло: заговорили о погоде, дорогах и дураках.
Дормез, миновав последние покосившиеся избы Скологорья, выбрался на широкую, укатанную гравием дорогу, убегавшую вглубь векового кедрача4. Сразу стало тише. Давящая мощь гор сменилась тенистой прохладой леса. Чернолесов и Биттер ехали молча, каждый в своих думах.
Минут через десять пути деревья расступились, открыв вид на усадьбу. Яков Карлович невольно выпрямился на сиденье. Это было не просто имение – это был форпост иной, столичной жизни, умело перенесённый в самое сердце алтайской глуши. Большой двухэтажный особняк из камня, выстроенный в строгом, но элегантном стиле неоклассицизма, гордо возвышался на ухоженном пригорке. Его белоснежные стены контрастировали с тёмной зеленью тополей, выстроившихся по периметру как почётный караул. Широкую лестницу, ведущую к парадному входу, охраняли две массивные мраморные колонны, увенчанные капителями. На втором этаже изящно изогнулся балкон с ажурной кованой решёткой, с которого открывался бы вид на всю долину – если бы не плотная стена деревьев.
Территория имения была безупречно облагорожена: ровно подстриженные газоны, аккуратные дорожки, посыпанные жёлтым песком, и даже клумбы с поздними, уже отцветающими, но всё же яркими астрами и космеями. Ни намёка на деревенскую запущенность. Всё дышало порядком, богатством и тотальным контролем над окружающим пространством. Казалось, что даже дикая природа Алтая осмеливалась приближаться сюда лишь на разрешённое расстояние.
Дормез плавно подкатил к крыльцу, гравий податливо захрустел под колёсами. Ещё до того, как кучер спрыгнул с ко́зел, массивная дубовая дверь особняка распахнулась. Из здания шеренгой вышли слуги и, как муравьи, методично выстроились на крыльце. Их было пятеро. Четверо мужчин в тёмных, идеально отутюженных ливреях с бледными, ничего не выражающими лицами. Между ними стояла пожилая женщина, та самая Марфа, в тёмном строгом платье и белоснежном кружевном переднике, со связкой ключей у пояса. Несмотря на имя, в чертах её лица узнавалась кровь местных алтайских племён. Бронзовая кожа, немного раскосые глаза, обрамлённые видавшими виды морщинами. Её руки были сложены на животе, поза выражала спокойное достоинство.
Чернолесов вышел из кареты первым и легко обернулся к Биттеру, сияя той же радушной улыбкой, будто и не было между ними никакого тяжёлого разговора.
– Ну вот и дом мой скромный, Яков Карлович, добро пожаловать! Радостны дни ваши под этой крышей!
Один из ливрейных слуг молча и ловко подскочил, чтобы помочь Биттеру сойти и подать трость. Движения его были выверенными, автоматическими. Марфа сделала неглубокий, почтительный поклон, и её твёрдый, ясный взгляд на мгновение встретился со взглядом Биттера.
– Радостны дни ваши, барин, – произнесла она мелодичным, низким голосом. – Комната для гостя готова. Вода для умывания уже подана. Если прикажете, я поручу нести чай и пироги.
– Благодарю, Марфа, – кивнул Чернолесов. – Яков Карлович, вы, конечно, измотаны дорогой. Марфа покажет вам ваши апартаменты. Я же распоряжусь насчёт вашего багажа и велю подать чай в библиотеку, когда вы будете готовы. Надеюсь, вы найдёте моё скромное жилище достойным вашего визита.
Чернолесов стоял на ступеньках своего идеального дома. За его спиной стояла верная прислуга, а вокруг них молчал древний, неподконтрольный никому лес. И в этой картине была странная, почти сюрреалистичная законченность. Чернолесов представлялся не просто хозяином усадьбы, он был полновластным распорядителем всего, что происходило в этой забытой Богом части уезда. И его гостеприимство, таким образом, ощущалось уже не просто как любезность, а как акт добровольного принятия этого правила.
Биттер почувствовал, как последние силы покидают его. Тяжесть пути, тревожные впечатления от деревни, ужасающий рассказ Чернолесова – всё это навалилось на него свинцовой пеленой. Мысли путались, а веки самопроизвольно норовили закрыться.
– Аркадий Викторович, – обратился он к хозяину, и собственный голос показался ему чужим и доносящимся издалека, – благодарю вас ещё раз за гостеприимство и доверие. Но должен признаться – я совершенно измотан. Думаю, что будет куда полезнее и продуктивнее, если я сейчас дам себе несколько часов на отдых. Прошу прощения, но все розыскные дела, просмотр фотографий… всё это придётся отложить до того, как я хоть немного приду в себя. Давайте я постараюсь поспать до вечера, а после ужина мы посмотрим, что вы зафиксировали на фотокарточки. Ну а уже завтра съездим в деревню на место преступления, осмотримся.
Чернолесов внимательно посмотрел на него, и в тёмных глазах помещика что-то мелькнуло – то ли понимание, то ли быстрая, молниеносная оценка.
– Конечно, Яков Карлович, конечно! – воскликнул он с неподдельной участливостью. – Прошу нас простить. С ходу накинулся я на вас! Отдыхайте сколько нужно. Марфа, проводи господина Биттера. Распорядись, чтобы его никто не беспокоил.
– Слушаюсь, барин, – кивнула экономка, – Пожалуйте, сударь, – обратилась она к Биттеру, указывая путь. Сыщик, благодарно кивнув на прощание Чернолесову, последовал за ней.
Они вошли в дом и стали подниматься по широкой дубовой лестнице. Шаги Биттера по отполированным ступеням были тяжёлыми и неуверенными. Он чувствовал себя не детективом, приехавшим распутывать сложное дело, а обессиленным путником, забредшим в очень странное, красивое и тихое место, где даже воздух казался насыщенным неведомыми смыслами.
Комната, куда его привели, оказалась просторной и светлой. Мебель из тёмного дерева, широкая кровать с высоким изголовьем, застланная белоснежным бельём, на столе – кувшин с водой и чашка, в углу – неказистый рукомойник с зеркалом. Марфа, пожелавшая ему доброго отдыха, удалилась, закрыв за собой дверь с тихим, но чётким щелчком.
Яков Карлович Биттер сбросил с себя пальто, пиджак, отстегнул револьвер от пояса и убрал его в гостевой сундук, прикрыв сверху сменным бельём. Затем сыщик с трудом снял с себя обувь и, почти не помня себя, рухнул на постель. Пахло свежевыстиранным полотном и сушёными травами. За окном чернели ветки тополей. Он ждал, что его тут же накроет сон, но мозг, перегруженный впечатлениями, продолжал лихорадочно работать. Перед глазами стояла то рыжая собака, бешено кружащаяся на месте, то спокойное, улыбающееся лицо Чернолесова, то девушки с корзинами, несущие своё бельё, то… терновый венец из крови и грязи на голове мальчика.