Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 2)
– Вася, всё хорошо, —тихо и очень внятно сказал он. – Теперь всё в порядке. Теперь я всё понял. Радостны дни твои!
Гриша снова улыбнулся и обнял друзей, глядя куда-то сквозь них, в самую сердцевину надвигающейся тьмы, где теперь жил его новый, единственный Бог. И в глубине его сознания, подобно удару гигантского подземного колокола, прозвучало одобрение того, кто спал, но начал просыпаться.
Акт I: Радостны Дни Твои.
Старая почтовая кибитка, щедро покрытая пылью дальних дорог, отдалась на последней кочке и замерла, будто в нерешительности. Яков Карлович Биттер очнулся от тягучей дремоты, которую тут же пронзила знакомая, тупая боль в виске – отзвук старой раны, беспокоящей к непогоде или усталости.
Запахло иначе: не пылью и потом лошадей, а чем-то горьким, чистым и острым. Биттер откинул кожаную шторку. Воздух хлынул внутрь, и им можно было упиться, как холодным квасом после долгой жары. Он пах хвоей, разогретой за день смолой, мёдом диких трав и чем-то незнакомым, сладковато-прелым – дыханием увядающей тайги.
Август на Алтае был щедрым и печальным одновременно. Осины уже тронуты первым робким багрянцем, словно кто-то расточительно кинул на склон горсти золочёных монет. А над ними, давя всё своей немой, величавой тяжестью, стояли горы. Синие, лиловые, уходящие в марево вершин, они были похожи на застывшие волны иного, нечеловеческого мира.
– Скологорье-с, – кряхтя, проговорил ямщик, спрыгивая с ко́зел. Голос его был глух и безучастен. – Радостны дни ваши, барин, слезайте-с.
Фраза прозвучала странно торжественно и как-то заученно, будто оброненная невзначай, но от этого не менее искренне.
Биттер с усилием выбрался из кибитки, опираясь на трость. Нога уже привычно отозвалась тупым нытьём. Биттер вздохнул полной грудью и с непривычки закашлялся. Предгорный воздух режет лёгкие как турецкая сабля. Немного привыкнув дышать, Биттер поднял усталый взгляд на деревню. Избы, тёмные, смолёные, будто вросшие в склон, смотрели на него слепыми окнами. Горький древесный дым из труб стелился низко, лениво, растворяясь в прохладном воздухе. Слышался отдалённый звон церкви – звук был густой и звенящий. Но внезапно слух Биттера привлекли необычные звуки.
Справа, у края дороги, в пожухлой пыльной траве металась собака. Грязно-рыжая, с поджатым брюхом. Она крутилась на месте с иступленной яростью, пытаясь поймать свой же собственный хвост. Зубы её щёлкали в пустоте, слышался сдавленный хриплый лай, полный бессилия и одержимости. Она падала, вскакивала и снова начинала свой безумный хоровод.
Яков Карлович замер, чувствуя, как что-то холодное и скользкое сжимается у него под сердцем. Он неотрывно смотрел на это бесполезное, жалкое самоистязание. Собака не просто крутилась, она вгрызалась в собственный бок, яростно пытаясь дотянуться до хвоста, будто в нем сидел неведомый демон. Её движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного – поймать неуловимое. Слюна летела клочьями из пасти, шерсть взъерошилась. Это было отвратительно и гипнотически страшно.
– Не обращайте-с внимания, барин, – беззвучно возник рядом ямщик, словно вырастая из земли. Его лицо было неподвижным, как вымоченная кожа. – Он у нас всегда так. Погоду так-с чует. Или… гостей незваных.
Биттер резко отвернулся, делая вид, что поправляет сбившуюся складку пиджака. Гостей незваных. Словно эхом эти слова отозвались в нём. Он чувствовал на себе спокойный, ничего не выражающий взгляд ямщика. Тот никуда не уходил, будто ожидая чего-то.
– Радостны дни ваши, барышни, – внезапно произнёс он кому-то в сторону, привычным жестом снимая фуражку.
В этот момент по дороге навстречу, словно видение из другой мирной жизни, шли три девушки. Они несли большие плетёные корзины, полные выстиранного, ещё влажного белья, от которого тянуло сладковатым запахом щёлока и свежести. Одеты они были в простые, но чистые холщовые рубахи и тёмные понёвы, повязанные цветными поясами. Головы покрыты скромными платочками. Они шли, слегка покачиваясь под тяжестью ноши, и тихо переговаривались между собой на своём певучем местном наречии.
– И твои радостны, Семён, – ответила одна из девиц ямщику, слегка кивнув ему головой.
– Говорила, солнце вчера садилось в багряных столбах, – доносилось до Биттера обрывками, – к добру ли…
– Всё к добру, коли с чистой душой, Анфиса, – ответила вторая, и её слова странным образом перекликались с фразой ямщика.
Девушки прошли совсем близко от Биттера, но ни одна не повернула головы в его сторону. Ни любопытства, ни удивления в их глазах не было. Словно столичного детектива они видели здесь каждый день. Лишь одна, самая юная, скосила на него быстрый, исподлобья взгляд – и в нём мелькнуло не любопытство, а быстрый, животный страх. Она тут же опустила глаза и ускорила шаг, догоняя подруг. Их фигуры скрылись за поворотом, оставив после себя лишь запах чистого белья и лёгкое ощущение нереальности происходящего. Биттер почувствовал себя призраком, невидимкой в этом странном, живущем своей жизнью месте.
Внезапно из-за поворота, где исчезли девушки, показался дормез1. Он был новым, вымытым и сильно контрастировал с окружающим пейзажем. Дормез двигался торжественным ходом, но, не доехав по разбитой дождями дороге с десяток метров до прибывших, скрипнул свежесмазанными ободами колес и остановился. Не дожидаясь помощи кучера, из него выпрыгнул человек. Высокий, худощавый, в безукоризненном иссиня-черном сюртуке, он лёгкой пружинистой походкой подошёл к Биттеру. Его вытянутое лицо с тонкими, аристократическими чертами освещала самая радостная, широкая улыбка.
– Яков Карлович! Какое счастье, что вы наконец-то здесь! – его голос, бархатистый и тёплый, звенел гостеприимством. – Аркадий Викторович Чернолесов. Прошу прощения, что заставил вас ждать, дела деревенские, знаете ли, никогда не кончаются. Радостны дни ваши, дорогой мой гость, радостны дни ваши в нашем скромном уголке!
Он протянул руку для рукопожатия, и его хватка оказалась твёрдой, но при этом дружеской. Ямщик, не дожидаясь распоряжения, поспешил перекладывать багаж Биттера в прибывший дормез, будто стараясь как можно быстрее разделаться с работой и покинуть деревню.
– Надеюсь, дорога не совсем измучила вас? – продолжал Чернолесов. Его глаза, тёмные и живые, смотрели на Биттера с неподдельным участием. – Виды у нас, конечно, великолепные, но эти ухабы… просто сущий кошмар для спины. Поедемте, поедемте скорее ко мне! Вы, должно быть, истощены. Марфа, экономка моя, уже накрыла чай, у нас тут мёд собственный, сливки от коровки – вы попробуете, ничего подобного в Петербурге нет!
Он легко взял Биттера под локоть, как старого приятеля, и, неспешно обходя лужи, повёл к своему дормезу, живо рассказывая о том, как недавний дождь едва не размыл мост через ручей.
– Лето дождливое выдаётся, просто ужас! Мы уж думали, придётся вам последнюю версту пешком идти, – смеялся он. – Но, как видите, обошлось. Слава тебе, Боже! Радостны дни твои!
Чернолесов произносил эту странную фразу легко и естественно, как обычное деревенское приветствие, словно все здесь именно так и говорили. Биттер, всё ещё ошеломлённый и дорогой, и собакой, и этим внезапным радушием, лишь кивал, пытаясь уловить ритм этой новой, незнакомой жизни.
– Очень любезно с вашей стороны, – наконец выдавил он. – Я.… Я благодарен за приглашение, за вашу столь своевременную реакцию. Надеюсь, это поможет следствию.
– Что вы, что вы! Это нам следует благодарить вас, Яков Карлович! – воскликнул Чернолесов, распахивая перед ним дверцу дормеза. – Наконец у нас здесь настоящий специалист, человек из столицы. Мы все очень на вас надеемся. Очень. Прошу, чувствуйте себя как дома. Мы все заждались вас в гости у нас, в Скологорье!
И на мгновение, всего на одно мгновение, прежде чем залезть в салон дормеза, Биттер снова взглянул на собаку. Она сидела теперь смирно, уткнувшись мордой в лапы, и смотрела ему вслед. И в её взгляде было что-то такое, отчего по спине снова пробежал холодок, несмотря на тёплое солнце августа и радушные слова Чернолесова.
***
Дормез местного помещика, безусловно, более удобный, чем почтовая кибитка, плавно покачивался на ухабах. Внутри он выглядел роскошно: мягкие бархатные сиденья, широкое спальное место, встроенный лакированный ящик для документов, даже был небольшой графин с коньяком и стопками в медных гнёздах. Аркадий Викторович, сидя напротив Биттера, смотрел в окно на проплывающие мимо угрюмые кедры.
– Я очень благодарен, что вы смогли так быстро приехать, Яков Карлович, – начал разговор Чернолесов, и его бархатистый голос приобрёл металлические нотки. – Дело, увы, не терпит отлагательства, и я обещаю быть с вами откровенен.
Биттер молча кивнул, всем существом чувствуя приближение того, ради чего он сюда ехал.
– Две недели назад, – Чернолесов повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным, почти суровым, – здесь случилось страшное. Убили мальчика. Федьку, упаси Бог его душу, сына бондаря2. И четырнадцати годков ему не было.
Он сделал паузу, давая словам улечься.
– Его нашёл водовоз на окраине деревни, у старой мельницы. Метод… метод убийства… – Чернолесов на мгновение зажмурился, будто от вспышки боли, – он совпадает с теми описаниями, что я читал в газете о вашем… о «Петербургском Пастухе».