Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 1)
Руслан Шило
Зацелованные солнцем
Лето налилось спелой, почти тяжелой полнотой. Воздух над Турой звенел от зноя и комариного звона, а в сосновом бору, где можно было укрыться от духоты, стоял теплый, смолистый полумрак. Земля, усыпанная рыжей хвоей, пружинила под босыми ногами. Впереди, обгоняя друг друга, бежали с берестяными кузовками двое парнишек, Васька и Митька. Их голоса, звонкие и беззаботные, терялись в громадности леса.
Гришка шел последним. Для него, тринадцатилетнего, долговязого и угловатого, как молодая ольха, эти походы за ягодой – брусникой да черникой – были не просто способом прокормиться и сделать запас на зиму. Это было бегство. Побег из душной, пропахшей луковым духом и страхом избы, где тяжелая, мозолистая рука отца могла обрушиться на загривок в любой миг, без причины, просто потому, что «жизнь пропивать надо, а не ребят плодить».
Монотонная боль стала для Гриши таким же привычным фоном, как скрип половиц. Она сделала его нервным, пугливым; по ночам он часто вскакивал от кошмаров, а бывало, просыпался в холодной позорной лужице, и тогда утренняя порка была особенно жестокой.
Мальчик много и натужно молился. В темноте, он утыкался лицом в жесткую подушку, шептал слова, выученные от бабушки-странницы:
Сейчас, отстав от других, он наклонился над густой порослью брусники. Ягоды, тугие и алые, как капельки крови, обильно усыпали кустики. Гриша перебирал их пальцами, ощущая прохладную упругость, и вдруг, сам не зная почему, тихо прошептал, глядя в землю:
– Господи, спасибо Тебе за этот день. За тишину сию. За ягоды сии…
И в тот же миг всё изменилось.
Лес онемел. Не просто затих, а будто вымер. Исчез гулкий топот и переклик товарищей. Смолкло птичье щебетание. Даже ветер в сосновых вершинах застыл. Тишина обрушилась на него физически, густая и тяжелая, как войлочный мешок на голову. Гришка замер, как вкопанный, с одной ягодой, зажатой между пальцев. И тогда
Это был не звук. Это было ощущение, рожденное глубоко внутри, и тут же разлившееся по всему телу. Оно не имело тембра, высоты, пола. Оно было похоже на давление, на сдвиг самой реальности, на мысль, которая принадлежала не ему. Словно чья-то ледяная, непостижимо огромная рука мягко обхватила его сознание, и каждая извилина мозга стала резонатором для тихого, бездонного голоса, что зародился прямо внутри черепа.
–
Гриша не дышал. Сердце в груди замерло. Затаилось. Только мысль, жалкая и испуганная, метнулась:
– Господи?
Последовал отклик, похожий на тихий, холодный смех, от которого застыла кровь.
–
Мальчик не шевелился. Ужас сковал его, но это был странный ужас – без паники, почти благоговейный. Гришка чувствовал, как нечто невообразимо древнее и огромное, нечто, для чего не было слов, касается его сознания, как паук касается лапкой дрожащих нитей паутины.
–
И тут мальчик почувствовал новое для себя чувство. Сквозь леденящий душу ужас пробилась струйка тепла. Не физического, а иного – утешительного, вселяющего покой. Это было похоже на то, как если бы внутри него, в самой глубине, где копились все обиды и страх, вдруг распустился странный, темный цветок, обещающий конец всем страданиям.
–
Внутренний взор Гриши пронзило видение – не картина, а чувство. Огромный, невыразимый в своих очертаниях, погруженный в многолетний сон утробный мрак, пульсирующий в самом сердце мироздания. И он был крошечной, но важной ниточкой, ведущей к этому мраку.
–
Голос звучал всё настойчивее, заполняя собой каждую мысленную щель, как вода заполняет трюм тонущего корабля.
–
Мальчик медленно выпрямился. Рука его разжалась, и алая ягода упала на хвою. На его лице, испачканном в пыли и следах от слез, появилась улыбка. Сначала робкая, неуверенная, а потом всё шире и шире. Это была не радостная улыбка ребенка. Это была улыбка прозревшего, нашедшего, наконец ответ на все свои мучительные вопросы. Ему было хорошо. Невыразимо хорошо. Его будто поцеловало само солнце, но солнце это было черным, бездонным и знающим все тайны его одинокой, измученной души. Он наконец обрел смысл, который так искал во всех своих унижениях и побоях. Теперь Гриша понял, что они были не бессмысленной жестокостью, а священным ритуалом приготовления. Его отец —никакое не чудовище, а жрец, пусть и не ведающий того. А боль была не наказанием, а даром.
Он не слышал, как к нему подбежали встревоженные товарищи.
– Гришка! Ты чего это остолбенел? – задергал его за плечи друг Васька. – Рехнулся что ли? Пойдем давай, я там такой малинник нашел, сейчас обожремся от пуза!
Поцелованный солнцем, Григорий обернулся к товарищам. Его глаза были чисты и пусты, как два озерца в пасмурный день.