Руслан Мельников – По ту сторону сердца (страница 3)

Он спустился в общий зал. Трактирщик, дремавший за стойкой, вскинулся при звуке шагов. Грегор бросил ему серебряную монету – больше, чем стоил ночлег священника за неделю.

– Человек наверху остаётся под замком. Еду и воду – два раза в день. В комнату не входить, только передавать через дверь. Если он исчезнет – я вернусь и спрошу с тебя лично.

Трактирщик закивал так быстро, что его двойной подбородок затрясся. Монета исчезла в его ладони быстрее, чем крыса в щели.

Грегор вышел на улицу. Дождь кончился, но воздух остался сырым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли и гниющих водорослей из городского рва. Он поднял воротник плаща и зашагал прочь от таверны.

Следующие два дня Грегор провёл в Эрцхайме. Он не сидел сложа руки. Обошёл город – три улицы, рыночную площадь, церковь без шпиля, кладбище за восточной стеной. Поговорил с местными – осторожно, не называя себя, прикидываясь то купцом, то странником. Задавал вопросы о пропавших пьяницах. Слушал. Запоминал. Вечерами возвращался в «Утопленник», садился за тот же стол в углу, пил тот же дрянной эль и перечитывал мятый листок, оставленный священником.

Из записей следовало: девушка живёт на окраине, в доме вдовы по имени Марта. Днём не выходит никогда. Ночью – через два-три дня, не чаще. Возвращается перед рассветом. Одевается в тёмное, лицо прячет под капюшоном. Волосы светлые – вдова упоминала, что «такие красивые волосы, как лён, только у святых на иконах бывают». Глаза светлые, но в темноте кажутся почти белыми. Голос тихий, говорит мало.

На третий день Грегор принял решение. Сегодня она должна выйти. По подсчётам священника, последняя жертва была четыре дня назад. Голод должен был стать невыносимым. Сегодня – или завтра, самое позднее. Он решил ждать.

Смеркалось. Грегор вышел из таверны, когда солнце уже село за городскую стену, а небо из серого стало густо-синим, почти чёрным. Улицы Эрцхайма пустели быстро – здесь не было ни ночной стражи, ни факельщиков, ни весёлых кварталов. Только редкие окна светились тусклым жёлтым светом, да где-то лаяла собака.

Он шёл не торопясь. Плащ скрывал фигуру, капюшон – лицо. Сапоги ступали по мокрой брусчатке почти бесшумно – привычка, въевшаяся за годы службы. Он направился к окраине, туда, где улица упиралась в старый колодец и сворачивала к дому вдовы.

У перекрёстка он остановился. Впереди, у угла двухэтажного дома с облупившейся штукатуркой, стояли трое. Пьяницы. Они были именно там, где им и полагалось быть – в тёмном углу, подальше от чужих глаз, но достаточно близко к таверне, чтобы успеть доковылять обратно за добавкой.

Один сидел на перевёрнутом бочонке, двое стояли, прислонившись к стене. Они передавали друг другу глиняный бутыль, из которой пили по очереди, запрокидывая головы. Говорили громко, но не буйно – лениво переругивались, вспоминали какого-то Ганса, который задолжал каждому по-одному медяку, и смеялись хриплым, пропитым смехом.

Грегор отступил в тень соседнего дома. Прислонился плечом к холодному камню. Замер. Отсюда перекрёсток просматривался отлично: и троица у бочонка, и улица, уходящая влево, к дому вдовы, и тёмный проулок справа. Он приготовился ждать.

Сначала были шаги. Лёгкие, почти неслышные – обычный человек не обратил бы внимания, но Грегор слышал, как крыса скребётся за стеной, а тут шёл кто-то, кто умел ступать нарочно тихо. Очень тихо. Он повернул голову медленно, без резких движений.

Из-за угла дома вышла девушка.

Она двигалась плавно, словно не шла, а скользила над мокрой брусчаткой. Тёмный плащ окутывал фигуру до щиколоток, капюшон был откинут, открывая лицо. И лицо это было… нездешним, оно было незабываемым.

Светлые волосы – почти белые, цвета сухого льна – были заплетены в длинную косу, которая спускалась ниже пояса и покачивалась в такт шагам. Черты лица тонкие, правильные, но бледные до прозрачности, словно она никогда не видела солнца. И на этом бледном лице – губы. Яркие, алые, неестественно живые. В Эрцхайме женщины не красили губы. Здесь вообще не знали, что это такое. Но её губы были такими, будто она только что пила вино или… что-то другое.

Грегор задержал дыхание. Он смотрел на неё, не отрываясь, ловя каждое движение.

Девушка шла по улице, и взгляд её был направлен вперёд, на троих пьяниц у бочонка. Она не оглядывалась. Не пряталась. Она шла так, как ходит хозяйка по своему дому – уверенно, спокойно, зная, что здесь ей ничего не угрожает.

Пьяницы её пока не видели. Они были заняты бутылью и спором о том, кто кого перепил в прошлый четверг. Один из них, тот, что сидел на бочонке, как раз поднёс горлышко к губам и сделал долгий, шумный глоток.

Девушка приближалась. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

Грегор не шевелился. Его рука сама легла на рукоять кинжала под плащом, но он не вытащил его. Пока не вытащил. Он ждал. Смотрел. Изучал.

Она прошла мимо пьяниц, не останавливаясь. Те наконец заметили её – повернули головы, один присвистнул, другой что-то крикнул вслед – пьяное, неразборчивое. Она не обернулась. Только чуть ускорила шаг, свернула в проулок и исчезла в темноте.

Но Грегор видел достаточно. Он видел, как на мгновение – всего на один удар сердца – её лицо исказилось. Не злобой. Не голодом. Чем-то похожим на боль. На отвращение. На то, как смотрит человек, который вынужден делать то, что ненавидит, и знает, что всё равно сделает

Она не напала на них. Пока. Но она вернётся. Позже. Когда они разойдутся по одному. Когда самый пьяный отстанет от остальных. Когда никто не увидит.

Грегор отлепился от стены. Проводил взглядом тёмный проулок, в котором исчезла девушка. Потом посмотрел на пьяниц, которые уже забыли о ней и снова спорили о какой-то ерунде.

Он принял решение, проследить за ней сегодня. До конца. Увидеть всё своими глазами. И тогда решит, что делать дальше.

Инквизитор поправил капюшон и бесшумно двинулся к проулку, растворяясь в ночной темноте Эрцхайма.

Она скрылась в проулке, но Грегор, уже шагнувший было следом, вдруг остановился. Что-то было не так. Он не слышал удаляющихся шагов. Она не уходила.

Отступив обратно в тень, вжался спиной в холодный камень и замер. Ждал.

Пьяницы у бочонка продолжали свой бессмысленный разговор. Тот, что сидел, снова приложился к бутыли. Тот, что стоял справа, сплюнул под ноги и почесал щетинистую щёку. Третий – самый грузный, с красным лицом и мутными глазами – вдруг отлепился от стены и, пошатываясь, махнул рукой в сторону проулка.

– Щ-щас… – пробормотал он заплетающимся языком. – Я мигом…

Он сделал несколько нетвёрдых шагов к углу дома, туда, где темнота проулка сгущалась в почти осязаемую черноту. Его товарищи даже не обернулись – один продолжал пить, другой что-то бубнил про долги и Ганса.

Грузный скрылся за углом.

На несколько ударов сердца всё стихло. Только ветер шуршал соломой на крыше да где-то далеко, у городских ворот, лениво перебрехивались собаки.

А потом – крик.

Громкий. Высокий. Почти визгливый, каким не кричат мужчины, если только не видят перед собой саму смерть. И – короткий. Очень короткий. Он оборвался так резко, словно горло сдавила невидимая рука, или зубы…

Грегор вздрогнул. Не от страха – от неожиданности. Пальцы сами стиснули рукоять кинжала. Но он все равно не двинулся с места.

Двое оставшихся пьяниц замерли. Бутыль застыл на полпути к губам сидящего. Они переглянулись – мутно, пьяно, но с проблеском животного страха, который пробивается даже сквозь самый густой хмель.

– Эй… – хрипло позвал один. – Ганс?..

Тишина.

– Да что он там, упал что ли, – пробормотал второй и, шатаясь, сделал шаг к проулку. Потом ещё один. Потом, обернувшись к товарищу, махнул рукой: – Пошли, глянем. Нажрался, поди, и мордой в грязь…

Они пошли вместе. Два силуэта, нетвёрдых, покачивающихся, исчезли за углом дома – туда же, куда минуту назад ушёл грузный.

Грегор считал. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Ни звука.

Ни крика. Ни шороха. Ни стона. Словно проулок проглотил их целиком, не подавившись.

Он стоял в тени, вжимаясь в камень, и слушал тишину. Тишина была абсолютной. Даже собаки у ворот замолкли. Даже ветер стих. Весь Эрцхайм, казалось, затаил дыхание вместе с инквизитором.

Грегор не вышел. Не окликнул. Не бросился на помощь. Он остался на месте, глядя в чёрный провал проулка, откуда не доносилось ни звука.

Он ждал. Наблюдал. Запоминал.

Где-то там, в темноте, девушка с льняными волосами и алыми губами только что сделала то, ради чего вышла этой ночью. Трёх пьяниц больше не существовало. Три жертвы за один раз – это было больше, чем обычно. Голод рос. Священник был прав

Тишина давила. Грегор стоял в тени, глядя в чёрный провал проулка, и внутри него что-то медленно, неотвратимо переключалось. Тот внутренний рычаг, который он выработал за двадцать с лишним лет службы – рычаг, отделяющий наблюдателя от вершителя.

Он сунул руку под плащ. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Меч покинул ножны с тихим, смазанным шелестом – звук, который он узнал бы из тысячи. Клинок был длинным, чуть уже обычного, с едва заметной гравировкой у гарды: весы и молот. «Арбитр». Он сам дал ему это имя много лет назад, когда ещё верил, что оружие может нести в себе смысл. Арбитр – судья. Тот, кто выносит приговор. Не он сам – Грегор никогда не считал себя судьёй, считал, что был лишь рукой, держащей меч. А судил Арбитр. Так было проще.