Руслан Мельников – По ту сторону сердца (страница 2)

– Это не похоже на упыря.

– Вот именно, – священник подался вперёд, и в глазах его впервые мелькнуло что-то живое, почти лихорадочное. – Поэтому я и говорю, что она странная. Она не бездушная тварь, одержимая только голодом. В ней есть… воля. Разум. Может быть, даже совесть, кто знает. Но это не отменяет главного.

– Чего же?

Священник выдержал паузу. Потом сказал – тихо, но веско, как молотком по гвоздю:

– Пьяницы не бесконечны.

Грегор чуть прищурился. Священник продолжил, и слова его потекли быстрее, словно он долго репетировал эту речь и теперь боялся, что его прервут:

– В Эрцхайме живёт от силы три сотни душ, и из них горьких пьяниц – может, два десятка. Она убивает одного раз в три-четыре дня. Это значит, что через месяц, самое большее – два, пьяницы закончатся. И тогда что? Кого она выберет следующей жертвой? Ремесленника, который задержался в мастерской допоздна? Служанку, возвращающуюся от любовника? Ребёнка, вышедшего за ворота поиграть?

Он замолчал, переводя дыхание. Грегор смотрел на него, не перебивая.

– Она не сможет остановиться, – продолжил священник. – Голод сильнее воли. Сильнее разума. Сильнее совести. Сегодня она ещё держит себя в руках, выбирает тех, кого, по её мнению, не жалко. Но голод будет расти. Он всегда растёт. И однажды она переступит черту. Нападёт на того, кого будут искать. Поднимется шум. Люди начнут вооружаться, выходить на ночные патрули. Она испугается. И в страхе станет убивать ещё больше. Эрцхайм захлебнётся в крови. Не сегодня. Не завтра. Но через месяц – обязательно. Если ничего не сделать.

В комнате повисла тишина. Где-то внизу, в общем зале, кто-то пьяно засмеялся, и смех оборвался кашлем. Грегор слушал, как дождь барабанит по крыше, как скребутся крысы под полом, как потрескивает свеча. Потом заговорил:

– Ты хочешь предложить что-то взамен на свою жизнь. Я прав?

Священник выдохнул. Медленно. С облегчением. Словно только что перешёл через шаткий мост и наконец почувствовал твёрдую землю под ногами.

– Прав, – сказал он. – Я прошу только одного: выслушай меня до конца. Не перебивая. Не хватаясь за кинжал. Не читая молитв. А потом реши сам, кто здесь достоин костра, а кто – нет.

Грегор молчал долго. Очень долго. Свеча на столе сгорела уже на треть, воск заливал столешницу мутной лужицей. Внизу снова засмеялись – теперь тише, словно пьянчуга начал засыпать. Инквизитор смотрел на бывшего священника и думал. Думал о том, что в бумагах трибунала написано одно. А в этом городе, пропахшем гнилью и дождём, происходит совсем другое. Думал о девушке-упыре, которая почему-то ещё сдерживается. Думал о том, что будет, когда она перестанет сдерживаться.

– Говори, – сказал он наконец.

Священник перекрестился – быстро, привычно. И начал рассказ.

– Её зовут Элиза. По крайней мере, так она назвалась вдове, у которой снимает комнату. Я не знаю, настоящее ли это имя. Я не знаю, откуда она пришла и кто её обратил. Но я знаю, где она прячется днём. Знаю, когда выходит кормиться. И знаю то, чего не знает больше никто в этом городе.

Он снова сделал паузу. Грегор ждал.

– Она не хочет убивать, – сказал священник тихо. – Я видел её после. Она возвращается в город перед рассветом, и лицо у неё… Это не лицо чудовища, наслаждающегося охотой. Это лицо человека, который только что сделал что-то страшное и ненавидит себя за это. Она плачет, инквизитор! Упыри не плачут! А она плачет! И это пугает меня больше, чем если бы она смеялась.

Священник замолчал. Свеча догорала. Тени на стенах сгустились, стали почти чёрными. Грегор поднялся. Тяжело. Медленно. Подошёл к окну, отодвинул край, впустив в комнату струю холодного, влажного воздуха. За окном была ночь. Где-то там, на окраине, в доме вдовы, спала девушка, которая ночью убьёт снова. Если ничего не сделать.

– Ты предлагаешь мне забыть о твоём приговоре и помочь тебе остановить её? – спросил Грегор, не оборачиваясь.

– Я предлагаю тебе помочь мне спасти её, – ответил священник.

Грегор резко обернулся. В глазах его мелькнуло что-то – не гнев, скорее, недоверие.

– Спасти? Упыря?

– Девушку, – поправил священник. – Которая стала упырём не по своей воле, я уверен. Которая всё ещё борется. Которая, возможно, ещё человек внутри. Я не знаю, можно ли её исцелить. Не знаю, существует ли вообще способ обратить это вспять. Но я знаю, что если мы просто убьём её – мы убьём не только чудовище. Мы убьём ту, кого она была до обращения. И это будет не правосудие, инквизитор. Это будет убийство.

Грегор вернулся к столу. Сел. Снова посмотрел на пепел, который достал из-за пазухи и высыпал на столешницу – серую пыль, оставшуюся от прошлого допроса. Того, на котором всё пошло не так. Того, из-за которого он вообще оказался в этом городе.

– Ты просишь многого, мой долг – спасать людей от таких существ, – сказал он.

– Я прошу только выслушать. И подумать. Ты инквизитор. Вершитель правосудия. Твоё дело – не просто казнить, но и разбираться. Искать истину. Вот истина. Она перед тобой.

Грегор долго смотрел на священника. Потом медленно кивнул.

– Рассказывай всё. Где её найти. Когда она выходит. Что ты уже пробовал. И почему, во имя всего святого, ты, бывший священник, обвинённый в ереси, вообще ввязался в это.

Священник выдохнул. Напряжение ушло из его плеч, и он вдруг стал выглядеть старше – на все свои годы, которые пытался скрыть.

– Это долгая история, – сказал он.

– У нас есть время до рассвета, – ответил Грегор. – Она ведь днём не выходит. Значит, до ночи мы успеем.

Грегор долго смотрел на священника. Потом с какой-то тяжестью в глазах окинул на него взгляд.

– Всё равно, это слишком много по сравнению с тем, что значит печать лорда в твоём приговоре.

Грегор поднялся. Тяжело. Медленно. Прошёлся по комнате – три шага до стены, три обратно. Половицы скрипели под сапогами, и звук этот казался оглушительным в ночной тишине. Он остановился у стола, упёрся кулаками в столешницу и долго смотрел на пламя свечи, прежде чем заговорить.

– Я выслушал тебя, – сказал он. Голос был ровным, без гнева, без сочувствия. – И я услышал. Но я не могу тебе помочь.

Священник не вздрогнул. Не отвёл глаз. Только пальцы его, лежавшие на коленях, чуть сжались в кулаки и тут же разжались снова.

– Приговор трибунала – не моя прихоть, – продолжил Грегор. – И не твоя вина или невиновность. Это приказ. Мой долг – исполнить его. Я вершитель правосудия, но я не тот, кто его назначает. Есть лорд-инквизитор. Есть гильдия. Есть цепь, по которой идёт воля трибунала, и я – лишь одно из звеньев. Я не могу пойти против них. Не потому, что не хочу. Потому, что это будет стоить мне всего. Места. Имени. Возможно, жизни. А я ещё нужен. Где-нибудь. Когда-нибудь. Для чего-то другого.

Священник слушал молча. Взгляд его стал каким-то отстранённым, словно он смотрел не на Грегора, а сквозь него – в прошлое, в те дни, когда сам носил рясу и верил, что справедливость и правосудие – одно и то же.

– Я понимаю, – сказал он тихо. – Понимаю.

Он расправил плечи – медленно, с усилием, как человек, который долго нёс тяжёлый груз и наконец решил, что может его опустить.

– Я стар, инквизитор. Старше, чем выгляжу. Я прожил достаточно, чтобы перестать цепляться за жизнь так, как цепляется молодой. Если такова моя судьба – значит, так тому и быть. Я не стану бежать. Не стану умолять. Я приму то, что должно. И, возможно, там, – он поднял глаза к потолку, за которым была только крыша, дождь и тёмное небо, – возможно, там разберутся лучше, чем здесь.

Грегор выпрямился. Что-то дрогнуло в его лице – тень, промелькнувшая и исчезнувшая, как крыло летучей мыши за окном. Он достал из-за пояса сложенный пергамент с красной печатью. Тот самый приговор. Положил на стол, но не развернул.

– Ты останешься здесь, – сказал он. – В этой комнате. Под замком. Я запру дверь снаружи. Трактирщику скажу, чтобы не выпускал и не впускал никого. Еду и воду тебе принесут. Это не милосердие, – добавил он жёстко. – Это отсрочка. Я должен разобраться с тем, что происходит в этом городе. Когда закончу – вернусь за тобой.

Священник кивнул. Спокойно. Без протеста.

– Ты всё равно попытаешься разобраться, – сказал он, и это был не вопрос.

– Да.

– Один? Без меня?

– Один.

Священник помолчал. Потом достал из-за пазухи сложенный вчетверо клочок бумаги – грязной, мятой, исписанной неровным почерком. Протянул Грегору.

– Здесь всё, что я узнал. Где она живёт. Когда выходит. Чего боится. Возьми. Мне это уже не пригодится.

Грегор взял бумагу. Развернул. Пробежал глазами – быстро, цепко. Убрал за пазуху.

– Если то, что ты рассказал о ней, – правда, – сказал он, – я постараюсь не убивать без нужды. Но обещать ничего не могу.

Грегор на миг ощутил чувство жалости, жалости к упырю – вот что пугало

– Я и не прошу обещаний, – ответил священник. – Я прошу только, чтобы ты увидел её сам. Своими глазами. Прежде чем принимать решение.

Грегор кивнул. Развернулся. Вышел из комнаты. Закрыл дверь. Достал из поясного кошеля небольшой замок – дорожный, надёжный, с хитрым механизмом – и защёлкнул его на петле. Ключ убрал в тот же кошель.

Спускаясь по лестнице, он думал. Думал о лорде-инквизиторе, который ждал его возвращения через четыре дня. Ждал с докладом о свершённом правосудии. Ждал с телом или хотя бы с пеплом. Грегор не вернётся через четыре дня. Он задержится. Нарушит срок. Подведёт лорда-инквизитора – не смертельно, но достаточно, чтобы получить выговор, косой взгляд, пометку в деле. Это было рискованно. Но риск казался ему… правильным. Не потому, что он вдруг проникся сочувствием к девушке-упырю. Потому, что правосудие, которому он служил, не должно быть слепым. Оно должно видеть. Различать. Понимать, кого карает.