Руслан Мельников – По ту сторону сердца (страница 1)

По ту сторону сердца

Введение

Свеча на столе горела неровно, воск стекал на столешницу мутными каплями, застывая причудливыми узорами. Грегор смотрел на пламя и думал о том, что огонь – единственное честное, что осталось в этом мире. Огонь не лжет. Он жрет все без разбора: святое писание и еретиков, плоть праведника и кости грешника. Огонь – лучший инквизитор. Жаль, что сейчас ему нужен живой допрос, а не пепел.

Таверна дышала, как старик с гнилыми легкими. Где-то хлопала незакрытая ставня, и сквозняк гулял по залу, разнося запахи, от которых у непривычного человека скрутило бы желудок. Пахло сыростью, крысиным пометом, старым потом, впитавшимся в дерево стен за десятилетия, и чем-то сладковатым – возможно, падалью под полом. Грегор к запахам привык. В тюрьме пахнет хуже.

Он был один. Почти. Трактирщик возился за стойкой, протирая кружки грязной тряпкой – занятие бессмысленное, потому что тряпка была грязнее кружек. Еще в углу, у самого входа, спал, уронив голову на руки, какой-то пьяный мужик. Спал или притворялся – Грегор не проверял. Пока не проверял. Его интересовал другой.

Город назывался Эрцхайм. Грегор прибыл сюда утром, через восточные ворота, которые не закрывались уже лет двадцать – нечем было закрывать, створки сгнили и рухнули в ров. Городок был из тех, что появляются на картах только потому, что картографу нужно было чем-то заполнить пустоту между двумя настоящими городами. Три улицы, церковь без шпиля, рынок по четвергам, кладбище, которое больше самого городка. И таверна. Обязательно таверна – без нее люди в таких местах просто передушили бы друг друга во сне.

Эль был отвратительным. Грегор сделал еще глоток и поморщился. Поморщился не от вкуса – от мыслей. Он думал о человеке, который скрывался в этом городе уже третью неделю. Человек был не простым. Бывший священник, лишенный сана. Обвинение: ересь, колдовство, совращение паствы. Приговор: смертный. Исполнение: Грегор.

Бывший священник бежал, и это было странно. Обычно они не бегут. Обычно они ждут, сложив руки на груди, и смотрят на инквизитора глазами, полными праведного гнева, или, наоборот, смирения. Этот – бежал. Петлял, как заяц, менял имена, заметал следы. Значит, боится. Значит, есть что скрывать. Значит, не просто еретик. Что-то другое

Крыса вылезла из щели прямо у ножки стола и замерла, водя носом. Грегор бросил ей крошку хлеба – черствого, каменного, которым здесь закусывали эль. Крыса схватила крошку и исчезла. Умная тварь. Взяла свое и ушла, не привлекая внимания. Грегору бы так.

Он посмотрел в окно – вернее, в то, что от окна осталось. Мутный пузырь, натянутый на раму, почти не пропускал света, но и снаружи было темно. Дождь. Хорошо. Дождь смывает следы. Дождь глушит звуки. В дождь люди сидят по домам и не высовывают нос. В дождь удобно делать то, зачем он сюда приехал.

Грегор отодвинул кружку и положил перед собой небольшой мешочек. Развязал. Внутри была горсть пепла – серая, мелкая пыль, смешанная с крупицами обугленной кости. Он взял щепотку, растер между пальцами, поднес к свече. Пепел не горел. Пепел не может гореть. Но в этом пепле, если верить бумагам, которые ему выдали в канцелярии трибунала, была частица того, что осталось от последнего допроса. Допроса, который проводил не он. Допроса, на котором что-то пошло не так

Человек, которого он искал, возможно знал, почему пошло не так. И Грегор собирался спросить, прежде чем исполнить приговор трибунала. Спокойно. Методично. Как он умел.

Трактирщик кашлянул. Грегор поднял взгляд. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках все ту же грязную тряпку. На лбу блестел пот, хотя в таверне было холодно, как в склепе.

– Господин, – начал он и запнулся. – Там… наверху. Постоялец. Он просил передать, если кто будет спрашивать… просил передать, что ждет.

Грегор медленно завязал мешочек с пеплом. Убрал за пазуху. Поднялся. Трактирщик отшатнулся, словно от движения могло ударить молнией.

– Ждет, – повторил Грегор без выражения. – Хорошо. Значит, не придется искать.

Он двинулся к лестнице. Ступени заныли под его сапогами. Наверху было темно – ни свечи, ни луча света. Грегор шел не пытаясь соблюдать тишину. Смысла не было. Если ждет – пусть слышит. Пусть считает шаги. Пусть гадает, на каком именно шаге откроется дверь.

Рука сама легла на рукоять кинжала. Холодная сталь. Привычная тяжесть. Грегор остановился перед дверью. Изнутри не доносилось ни звука. Он поднял руку и постучал. Негромко. Вежливо.

– Войдите, – ответили из-за двери. Голос был спокойный. Даже слишком спокойный для человека, которого ищет инквизитор.

Грегор толкнул дверь. Петли не скрипнули – их смазали. Недавно. Он шагнул внутрь, и пламя свечи в комнате дрогнуло, словно испугавшись гостя.

Дальше будет история. Но начинается она здесь – в таверне, где пахнет гнилью, а крысы умнее людей, где священник ждёт своей участи

Глава 1 – Приговор алых губ

Грегор толкнул дверь. Он шагнул внутрь, и пламя свечи в комнате дрогнуло, словно испугавшись гостя.

Комната была мала: кровать с продавленным тюфяком, стол, табурет, распятие на стене – дешёвое, деревянное, с облупившейся краской. Человек, которого он искал, сидел на табурете лицом к двери. Он не пытался бежать. Не пытался прятаться. Он ждал, спокойно.

Бывший священник выглядел обычно. Средний рост. Русые волосы с проседью. Лицо человека, который много спал на жёстком и мало ел горячего. Глаза карие, спокойные. Одет в простую рубаху и штаны – ни рясы, ни знаков сана. Только на груди, поверх ткани, висел на простом шнурке маленький серебряный крест.

– Садись, – сказал он. Не «здравствуй», не «ты за мной». Просто «садись».

Грегор сел. Табурет жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Он поставил свечу на стол – ту, что принёс с собой, потому что не доверял чужому огню. Два пламени теперь плясали друг напротив друга: одно – ровное, чистое, его; второе – чадящее, оплывшее, трактирное. Между ними легла тень, разделившая стол пополам.

– Ты знаешь, кто я, – произнёс Грегор. Не спросил – констатировал.

– Знаю. Инквизитор. Трибунал прислал. За мной – бывший священник говорил тихо, без вызова, но и без страха. – В бумагах написано: ересь, колдовство, совращение паствы. Так?

– Так.

– И ты пришёл меня допросить. А потом – казнить.

Грегор не ответил, потому как ответ был очевиден.

Бывший священник кивнул, словно подтверждая что-то для себя. Помолчал. Потом поднял глаза и посмотрел на инквизитора в упор.

– Ты ведь уже слышал про Эрцхайм, – сказал он. – Про пьяниц. Про то, как они пропадают. Про то, как их находят потом.

Грегор чуть склонил голову. Слышал. Трактирщик, пока наливал первый эль, обронил несколько слов – сперва нехотя, потом, разогревшись собственным страхом, выложил всё. Пьяницы пропадали раз в несколько дней. Уходили из таверны, шатаясь, в темноту – и не возвращались. А потом их находили. За городской стеной, у реки, в овраге за кладбищем. Мёртвых. С двумя маленькими ранками на шее – аккуратными, почти хирургическими, как от тонкого гвоздя или… клыков.

– И что с того? – спросил Грегор ровно. – Пьяницы мрут. В каждом городе мрут. Режут друг друга из-за долга в три медяка, замерзают в канавах, тонут в себе. При чём здесь ты?

– При том, что я знаю, кто их убивает, – ответил бывший священник. – И знаю, почему выбирают именно их.

Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Грегор ждал. Инквизитор умел ждать. Умел слушать тишину так же внимательно, как слова.

– Это вампир. Упыри, как вы их называете – сказал наконец священник. – Или что-то очень похожее. Пьёт кровь. Охотится по ночам. Выбирает тех, кого не хватятся быстро. Пьяницы – идеальная дичь. Кто станет поднимать шум из-за пропавшего бродяги? Жена, которая рада, что он не пришёл бить её? Собутыльники, которые завтра сами не вспомнят, с кем пили? Тварь умна. Она не нападает на купцов, на стражу, на тех, кого будут искать. Только на отбросов. На тех, чья смерть – лишь строчка в отчёте городского писаря, да и ту, может, не внесут.

Грегор медленно потёр подбородок. Логика в словах бывшего священника была. Холодная, жуткая, но логика.

– Ты говоришь так, будто знаешь эту тварь лично, – заметил он.

– Знаю, – просто ответил священник. – Видел. Следил. Изучал. Я в Эрцхайме уже три недели. Столько же, сколько она.

– Она?

Священник чуть улыбнулся – криво, без веселья.

– Она. Девушка. Молодая. На вид – лет двадцать, может, чуть больше. Красивая, если не знать, кто она на самом деле. Пришла в город примерно тогда же, когда и я. Сняла комнату у вдовы на окраине. Днём не показывается. Ночью выходит. И каждые несколько дней в городе находят нового мертвеца с дырками на шее. Совпадение? Вряд-ли.

Грегор молчал, переваривая. Упырь. Девушка. Пьёт кровь, но осторожно, выбирая тех, кого не жалко. Это было странно. Упыри в отчётах трибунала и в рассказах бывалых охотников обычно не отличались такой… осмотрительностью. Они набрасывались на всех подряд, оставляя за собой кровавый след, который было видно издали. А эта – прячется. Выбирает. Дозирует.

– Ты сказал, что за ней не замечено ничего сверх ужасного, – медленно произнёс Грегор. – Кроме убийств.

– Кроме убийств пьяниц, – поправил священник. – Да. Она не трогает детей. Не нападает на женщин. Не устраивает резни. Она словно… сдерживается. Кормится по минимуму. Как человек, который ест ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но не больше.