Руслан Мельников – По ту сторону сердца (страница 4)

Холодная сталь в ладони вернула привычную ясность. Он шагнул в проулок.

Темнота обступила его сразу – густая, влажная, пахнущая плесенью и мокрым камнем. Глаза перестраивались медленно, выхватывая из мрака детали: стены, сходящиеся ближе, чем казалось с улицы; бочку, рассохшуюся и пустую; осколки глиняного горшка под ногами. И дальше – силуэт.

Она сидела на корточках над телом.

Грегор остановился. Пять шагов между ними. Может, шесть. Достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы ударить сразу. Он ждал. Арбитр в опущенной руке, но готовый взлететь в любой миг.

Девушка не обернулась. Она склонилась над грузным – тем самым, что ушёл первым, – и пила. Грегор слышал звук: тихий, влажный, почти нежный. Так пьют драгоценное вино, боясь пролить каждую каплю. Её светлая коса свесилась через плечо, почти касаясь земли. Тёмный плащ окутывал фигуру, скрывая очертания. Вокруг неё, в неестественных, изломанных позах, лежали ещё двое – те, что бросились на помощь и не успели даже вскрикнуть.

Он стоял и смотрел. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Она закончила. Медленно выпрямилась, провела тыльной стороной ладони по губам – жест, слишком человеческий для того, чем она была. И только потом повернулась.

Грегор увидел её лицо.

Он ожидал увидеть морду зверя. Оскал. Безумные глаза, налитые кровью. Что-то, что можно было бы без колебаний проткнуть Арбитром и забыть, как забывают о раздавленной крысе.

Он увидел не это.

Лицо было… прекрасным. Слово это резануло где-то внутри, неправильное, неуместное, но другого не находилось. Тонкие черты, высокие скулы, ровная линия носа. Кожа бледная, почти светящаяся в темноте, как лунный камень. Глаза – светлые, то ли серые, то ли голубые, в проулке не разобрать, но они смотрели прямо, не моргая. И губы Алые, яркие – ярче, чем были, когда она проходила мимо пьяниц. В уголке рта темнела капля крови, которую она не успела стереть.

Она была красива так, что это причиняло почти физическую боль. Не красотой куртизанки или знатной дамы – красотой, которая не принадлежала этому миру. Пропорции лица были идеальны, но в этой идеальности таилось что-то неправильное. Словно природа не могла создать такое сама – только подражая чему-то, что видела мельком.

Грегор сглотнул. Пальцы на рукояти Арбитра сжались крепче.

Она смотрела на него. Не на меч – на него. Взгляд был спокойным, изучающим. Без страха. Без агрессии. Словно она ждала, что он заговорит первым.

Он заговорил.

– Кто ты?

Голос прозвучал глухо, хрипловато – сказалась ночная сырость и долгое молчание. Она чуть склонила голову набок, рассматривая его, как рассматривают забавную зверушку.|

– А ты кто? – ответила она вопросом на вопрос. Голос у неё был тихим, мелодичным, с едва заметной хрипотцой – словно она долго не говорила и голосовые связки отвыкли от работы.

– Я тот, кто задаёт вопросы, – отрезал Грегор. – Кто ты?

Она улыбнулась – уголками губ, едва заметно. Кровь в уголке рта блеснула в лунном свете, который едва пробивался между крышами.

– У тебя красивый меч, – сказала она, игнорируя вопрос. – У него есть имя?

Грегор не ответил. Он ждал. Мышцы были напряжены, как тетива арбалета. Каждая жилка в теле звенела. Он стоял так, как стоял сотни раз перед еретиками, ведьмами, одержимыми – готовый к броску, к удару, к чему угодно. Но эта девушка не нападала. Не шипела. Не скалилась. Она просто стояла и смотрела на него своими невозможными светлыми глазами.

– Зачем ты убиваешь их? – спросил он.

– Я голодна, – ответила она просто. Без вызова. Без оправдания. Как говорят о дожде или о том, что солнце встаёт на востоке.

– Почему именно пьяницы?

Она пожала плечами – лёгкое, почти изящное движение.

– Их не ищут. Их смерть никого не удивляет. Они всё равно умирают каждый день – от драк, от холода, от литров эля. Я просто… помогаю неизбежному.

– Ты говоришь как человек, – заметил Грегор. – Но ты не человек.

Она не ответила. Только смотрела – всё так же спокойно, изучающе. В её глазах не было ни стыда, ни злобы, ни мольбы. Только тихое, усталое любопытство.

– Ты не такой, как другие, – сказала она вдруг. – Те, кто приходит за мной. Они кричат. Молятся. Размахивают факелами. А ты стоишь. Спрашиваешь. Почему?

– Я инквизитор. Моё дело – понять, прежде чем судить.

– И ты уже понял?

Грегор не ответил. Тишина повисла между ними – густая, почти осязаемая. Где-то далеко, за стенами проулка, снова залаяли собаки. Ветер шевелил солому на крыше.

Она вдруг сделала полшага вперёд.

Всего полшага. Лёгкое, почти невесомое движение – как будто она хотела получше разглядеть его лицо в темноте. Её плащ колыхнулся, открывая край простого тёмного платья под ним. Капля крови на подбородке сорвалась и упала на камень – тихий, почти неслышный звук.

И тогда это случилось.

Грегор почувствовал то, чего не чувствовал никогда.

Двадцать лет. Двадцать лет он выжигал ересь. Двадцать лет смотрел в глаза тем, кого отправлял на костёр. Двадцать лет его сердце было закрыто на замок – потому что инквизитор, который чувствует, долго не живёт. Он привык к крови, к крикам, к запаху горелой плоти. Привык к лицам, искажённым ужасом и ненавистью. Привык быть пустым внутри – так было проще. Так было правильно.

А теперь внутри что-то дрогнуло.

Это было похоже на удар под дых – внезапный, тёплый, совершенно неуместный. Его пальцы, сжимавшие рукоять Арбитра, вдруг ослабели – самую малость, на волосок, но он это заметил. Сердце, обычно бившееся ровно, как метроном, пропустило удар. А потом ударило снова – быстрее, громче, словно хотело вырваться наружу.

Он смотрел на неё – на бледное лицо, на светлые волосы, на алые губы, на каплю крови, которую она так и не стёрла, – и не мог отвести взгляд. Что-то в её чертах, в том, как она стояла, как смотрела в ответ, цепляло его. Не как добычу. Не как жертву. Как…

Он не знал этого слова. Он забыл его. Может быть, никогда и не знал.

Лёгкая влюблённость, проявление симпатии – так, наверное, это называлось у обычных людей. У тех, кто не носит меч с именем Арбитр. У тех, кто не отправляет на тот свет десятки душ во имя правосудия, у тех, кто не разговаривает с вампирами. Грегор не был способен любить. Он сам в это верил. Он убедил себя в этом много лет назад, когда сжёг первую ведьму – молодую женщину, которая смотрела на него перед смертью не с ненавистью, а с жалостью. Тогда он решил: хватит. Чувства – это слабость. Слабость – это смерть.

Но сейчас, в тёмном проулке Эрцхайма, стоя напротив девушки, которая только что выпила кровь трёх человек, он чувствовал. Чувствовал так остро, так болезненно, что это почти пугало.

Он не понимал, что это. Он вообще перестал что-либо понимать.

Девушка смотрела на него. Её светлые глаза чуть сузились – она заметила перемену. Заметила, как дрогнуло его лицо, как изменилось дыхание, как пальцы на рукояти меча сжались и разжались снова.

– Что с тобой? – спросила она тихо. В голосе не было насмешки. Только лёгкое, почти детское любопытство и какое-то странное, человеческое сочувствие.

Грегор не ответил. Он стоял, держа Арбитра наготове, и боролся с тем, чего не мог назвать. Боролся с самим собой.

Наконец он заставил себя заговорить. Голос прозвучал ровно – почти ровно.

– Я пришёл не убивать тебя. Пока. Я пришёл понять.

Она чуть наклонила голову в другую сторону. Коса качнулась, как маятник.

– И что же ты понял?

– Ничего, – честно ответил Грегор. – Пока ничего.

Она улыбнулась снова – на этот раз чуть шире, но всё так же без угрозы. Кровь на губах уже подсохла, стала тёмной, почти чёрной.

– Это честно, – сказала она. – Мне нравится честность. Её так мало в людях.

– Я не человек, – сказал Грегор, и сам удивился своим словам.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом тихо, почти шёпотом, ответила:

– Может быть. Может быть, поэтому ты ещё жив.

Ветер снова шевельнул её волосы. Где-то вдалеке, у восточных ворот, прокричал первый петух – хрипло, неуверенно, словно сам не верил, что уже пора. Небо над крышами начало едва заметно сереть. Рассвет приближался.

Она бросила взгляд наверх, на светлеющую полоску между домами. Потом снова на него.

– Мне пора, – сказала она. – Скоро солнце. Я не люблю солнце.

Она отступила на шаг – назад, в глубину проулка, в спасительную темноту.

– Мы ещё увидимся? – спросила она.

Это был странный вопрос. Неправильный. Она должна была бежать, прятаться, бояться его. А она спрашивала, увидятся ли они снова. Как будто хотела этого.

Грегор не ответил. Он просто смотрел, как она отступает всё дальше, как тает в тенях, как исчезает за поворотом проулка – тихо, бесшумно, словно её и не было.