Руслан Мельников – По ту сторону сердца (страница 5)

Только запах крови остался. И что-то ещё – тонкий, едва уловимый аромат, похожий на сухую траву и ночные цветы.

Грегор опустил Арбитра. Вложил в ножны – медленно, словно во сне, как будто в шоковом состоянии. Постоял ещё немного, глядя в темноту, где она исчезла. Потом развернулся и пошёл прочь из проулка.

Рассвет заставал его на полпути к таверне. Он шёл по пустым улицам Эрцхайма, и в голове его билась одна-единственная мысль, которой он не мог найти ни места, ни названия.

Он, Грегор, инквизитор с двадцатилетним стажем, вершитель правосудия, человек, который давно разучился чувствовать, – что-то почувствовал. К ней. К упырю. К той, кого должен был убить без колебаний.

И он не знал, что с этим делать.

Целый день после той ночи Грегор провёл как в лихорадке. Он не спал. Не ел. Просто ходил по Эрцхайму – от восточных ворот до западной стены, от рыночной площади до кладбища, от таверны до реки и обратно. Сапоги месили грязь, плащ намок от мороси, которая то начиналась, то прекращалась, словно само небо не могло решить, плакать ему или нет.

Он думал.

Мысли текли нестройно, перебивая друг друга, как пьяные спорщики в «Утопленнике». Он пытался разложить всё по полочкам – он всегда так делал. Инквизиторский метод: факты отдельно, чувства отдельно, выводы отдельно. Но сегодня, полочки рушились.

Кто она?

Упырь. Вампир. Нежить, питающаяся кровью живых. Таких сжигают без суда. Таких уничтожают при первой встрече. Это не человек. Это враг. Это скверна.

Почему я не убил её сразу?

Она была безоружна. Сидела на корточках. Пила. Повернулась. Посмотрела.

Почему я почувствовал то, что почувствовал?

Вот здесь мысли спотыкались и падали в пустоту. Он не знал ответа. Двадцать лет он не чувствовал ничего, кроме профессионального удовлетворения от хорошо выполненной работы. Двадцать лет его сердце было инструментом – качало кровь, и только. Он не влюблялся. Не привязывался. Не жалел. Жалость – яд для инквизитора. Жалость – это трещина в броне. Через неё просачивается тьма.

А теперь в нём что-то проснулось. Что-то старое, забытое, погребённое под пеплом сотен костров. Он смотрел на неё – на бледное лицо, на светлые волосы, на алые губы с каплей крови – и чувствовал… тепло. Неловкость. Желание смотреть ещё. Желание слушать её голос. Желание быть рядом.

Это было глупо. Непрофессионально. Опасно. Так чувствуют себя мальчишки, впервые увидевшие красивую дочь мельника. Не инквизиторы с двадцатилетним стажем.

Он остановился у городского колодца. Опустил ведро, поднял, зачерпнул ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по щетинистым щекам, по шее, за воротник. Холод немного отрезвил.

Что мне делать?

Вернуться в таверну. Взять священника. Доставить в трибунал. Доложить лорду-инквизитору о вампире в Эрцхайме. Получить подкрепление. Вернуться и уничтожить её. Правильно. По уставу. По кодексу.

Он представил это. Представил, как вонзает Арбитра ей в сердце. Как её светлые глаза гаснут. Как она оседает на землю, и кровь – её собственная, не чужая – растекается по брусчатке.

И почувствовал тошноту, сразу же прошли мурашки по всему телу.

Он сжал край колодца так, что костяшки побелели. Нет. Он не сможет. Пока не сможет. Нужно ещё время. Нужно понять.

Грегор зашагал дальше. Улицы Эрцхайма были пусты – днём здесь всё равно никто не ходил без дела. Только тощая собака пробежала мимо, поджав хвост, да старуха выглянула из окна и тут же задёрнула занавеску.

К вечеру он вернулся к одной и той же мысли, которая крутилась в голове, как заезженная молитва, повторял её снова и снова, пытаясь убедить себя, пытаясь вернуть себе ясность.

Она упырь. Она убивает. Она пьёт кровь. Она не человек.

Она упырь.

Упырь.

Которого надо казнить.

Последнюю фразу он произнёс вслух. Резко. Со злостью. Стоя посреди пустой улицы, глядя в серое небо, с которого снова начинал моросить дождь. Слова прозвучали глухо, неубедительно, словно он сам в них не верил. Но он заставил себя поверить. Или сделал вид, что заставил.

К ночи он принял решение.

Он не пойдёт к ней. Она не выйдет – после трёх жертв за раз она должна быть сыта надолго. Священник писал об этом в своих заметках: она кормится раз в несколько дней, не чаще. Значит, сегодня она останется в своём убежище. Будет спать. Или что там делают упыри днём.

Он просто понаблюдает. Издалека. Убедится, что она не выходит. Это успокоит его. Это даст ему ещё одну ночь на размышления.

Глава 2 – Предательство души

Когда стемнело, Грегор вышел из таверны. Прошёл знакомым маршрутом – к окраине, к старому колодцу, к перекрёстку, где вчера стояли трое пьяниц. Сегодня здесь было пусто. Даже самые отчаянные забулдыги, прослышав о трёх смертях за ночь, предпочли пить дома. Или в «Утопленнике», под защитой трактирщика и запертых дверей.

Он встал в ту же тень, у той же стены. Прислонился плечом к холодному камню. Приготовился ждать рассвета впустую.

Она не должна была прийти, держа это в голове, снова прокрутил последние события, снова убедил себя в том, что нужно убить, он обязан следовать кодексу. Нарушить его обозначит конец, его казнят на месте или в лучшем случае сделают изгнанником. С другой стороны – безумный конфликт в собственном сознании, где один голос твердил: «Убей, убей нежить», а другой: «Она не монстр». Образы, принципы, правила, душа – все разрывало Грегора изнутри, почти буквально. Недолго продолжалась мысль.

Она пришла

Он заметил её не сразу. Сначала – лёгкое движение в конце улицы, там, где кончались дома и начинался пустырь. Потом – силуэт, скользящий вдоль стены. Она двигалась не так, как вчера. Вчера она шла спокойно, уверенно, как хозяйка. Сегодня она кралась. Высматривала. Искала

Его.

Грегор замер. Сердце – то самое, которое, как он думал, давно умерло, – снова пропустило удар. Она искала его. Специально. Вышла, хотя не была голодна. Вышла, рискуя быть замеченной, рискуя столкнуться с ночным патрулём, который горожане наверняка уже организовали после вчерашнего. Вышла, чтобы найти, его

Он не должен был выходить из тени. Должен был остаться незамеченным. Должен был дать ей уйти. Вышел Всё-таки вышел.

Шагнул из темноты на середину улицы – медленно, давая ей увидеть его. Она остановилась. Расстояние между ними было шагов десять, не больше. Лунный свет, пробившийся сквозь рваные тучи, упал на её лицо – бледное, прекрасное, с теми же алыми губами, на которых сегодня не было крови. Она смотрела на него. Он смотрел на неё, но в этот раз с какой-то ненавистью

И снова – то чувство. Тёплое, острое, совершенно неуместное. Оно накатило быстрее, чем вчера. Сильнее. Словно за день, проведённый в раздумьях, он только разбередил рану. Грегор почувствовал, как пальцы сами собой разжались, как плечи чуть опустились, как дыхание стало глубже. Он смотрел на неё – и не мог отвести взгляд. Как влюблённый мальчишка. Как дурак.

– Ты пришёл, – сказала она. Голос был тихим, но в нём слышалось… облегчение? Радость?

– Я думал, ты не выйдешь сегодня, – ответил он. – Ты сыта.

– Я не за едой.

Повисла пауза. Ветер шевелил её светлые волосы, выбившиеся из косы. Она стояла, обхватив себя руками, словно ей было холодно – хотя упыри не чувствуют холода. Или чувствуют? Он не знал. Он вообще ничего о ней не знал. Та что там про неё, он себя узнать не мог.

– Зачем ты искала меня? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила она честно. – Просто… захотела увидеть. Ты не такой, как другие. Ты смотришь иначе.

– Как?

– Как будто видишь меня. Не вампира. Меня.

Грегор не нашёл, что ответить. Он действительно видел её. Видел слишком хорошо. Слишком ясно. Это и пугало.

– Как тебя зовут? – спросил он наконец.

– Элиза, – ответила она. – Элизабет, если полностью. Но так меня давно никто не звал.

– Это настоящее имя? Не для вдовы, у которой ты живёшь?

Она чуть улыбнулась – грустно, уголками губ.

– Настоящее. Единственное, что у меня осталось настоящего.

Грегор кивнул. Элиза. Имя звучало мягко, почти нежно. Не подходило вампиру. Подходило ей.

– Как ты стала… такой? – спросил он.

Она отвела взгляд. Посмотрела куда-то в сторону, на тёмные крыши, на край луны, выглянувшей из-за туч.

– Несколько десятков лет назад, – сказала она тихо. – Я уже не помню точно, сколько. Годы сливаются, когда не стареешь. Это случилось не по моей воле. Меня… обратили. Человек, которому я доверяла. Он сказал, что это дар. Оказалось – проклятие.

– Ты жалеешь?

После этого вопроса последовала легкая улыбка вместе с недоумением.

– Жалею ли я? – Вздохнув продолжила, – Каждый день. Каждую ночь. Каждую жертву.

Она снова посмотрела на него. В светлых глазах стояла влага – не слёзы, но что-то близкое.