Руслан Махмудов – Изнанка тайги (страница 4)

— Вы давно здесь?

— Третью неделю. Мы прибыли с Аркадием Ильичом прежде вас. Я собиралась работать с растениями по притокам. Сейчас, кажется, будем собирать то, что от них осталось.

— Вас не тревожит этот путь?

— Тревожит.

Она дождалась, пока стрелка весов успокоится.

— Девять фунтов и ещё вот столько. Скажите сами Виктору Петровичу. Мне он не верит, когда я показываю.

Гранин, высокий человек с покрасневшей шеей, стоял над раскрытым инструментальным ящиком. Перебирал компасы, простукивал деревянную оправу одного из них ногтем. Врач подошёл к нему, чтобы спросить о скорости движения.

— Аркадий Ильич, я хочу понять, сколько будет остановок.

— Сейчас никто не может это понять.

— Сколько вы предполагаете?

— Столько, сколько нужно для наблюдений.

— Тогда мы можем не уложиться в двадцать дней.

Гранин поднял глаза.

— В двадцать дней можно и не дойти. Корин говорит о пути до края вывала. Что дальше, неизвестно. Я не собираюсь обещать вам прогулку.

Это был первый ответ за день, в котором Нестеров не слышал скрытого желания продать ему уверенность. Он кивнул.

— Савин идёт с раной. Она очищается, но он будет нас задерживать.

— Пусть задерживает. Он не станет здоровее от того, что остальные будут смотреть на него сердито.

Позже, когда Гранин отвернулся, врач с облегчением заметил, как пожилой учёный перекладывает один прибор в личную сумку: ящик стал легче. Нестерову хотелось думать, что это уступка общему запасу. Но Гранин обернул прибор своим шарфом и сунул в сумку стеклом внутрь. Для вьюка он не убавил ни одной вещи.

Четырёх вьючных оленей привели к вечеру. Дулин вернулся с ними и с узким кожаным ремнём для починки упряжи. Деньги он забрал.

Ночевали плохо. В соседней половине дома кашляла девочка, которую Нестеров осматривал ещё в день приезда. Кашель стал мягче, дыхание оставалось ровным; её мать всё равно приходила к врачу дважды. Нестеров дал ей воды для дочери, повторил, что завтра его не будет, и показал, как посчитать частоту дыхания. Женщина отвечала «поняла», хотя смотрела на его дорожную сумку.

Антон проснулся до рассвета. Врач сменил ему повязку; краснота отступила. Больной осторожно прошёл несколько шагов по комнате. Хромал, но уже не удерживал ногу на весу.

— Не терпите молча. Скажете, если станет хуже.

— Скажу.

Врач хотел поверить, что это обещание чего-то стоит. Он положил запасную повязку в верхний карман собственного мешка, чтобы не пришлось искать её между вещами.

Через реку переправлялись на двух лодках, делая несколько рейсов. Олени беспокоились, но Дулин справился без крика. Один всё-таки ударил ногой и расколол тонкую планку возле борта. Корин поднял обломок, с досадой осмотрел и бросил на берег.

Нестеров переправлялся последним, вместе с Антоном и Ребровым. На середине реки ветер отнёс к ним запах рыбы из оставшегося на берегу котла. Врач почему-то подумал, что можно ещё вернуться, поесть горячего и лечь на ту же лавку. Он потянул ворот от шеи: рубаха была мокрой ещё до выхода в лес.

На другом берегу Антон попросил шест. Врач хотел отказать, чтобы освободить ему руки, но Дулин передал длинную палку.

— Упрётся, когда нога устала. Лучше, чем держать его за локоть весь день.

Нестеров принял поправку.

Они пошли к северу. Корин шёл первым, Дулин вёл оленей, остальные двигались между ними. Ребров то забегал вперёд, то оставался возле вьюков, проверяя, не трётся ли брезент о выступающие углы ящиков. Круглов держался рядом с Антоном. Лидия несла аппарат на широком ремне через плечо; на стоянках ей предстояло снимать, и поэтому от другой тяжести её освободили.

Дорога пока существовала. Следы копыт, примятая прошлогодняя трава, узкие проходы между деревьями. К полудню Нестеров убедился, что больной идёт без ухудшения, и перестал смотреть на него каждые десять шагов.

После обеда они пересекли маленький ручей. На его дальнем берегу лежала лиственница с почти целой кроной. Земля под корнями поднялась стенкой; из неё торчали камни и комья мха. Дулин задержался, ощупал ещё влажную тонкую ветку.

— Здесь раньше не было.

Корин, уже перебравшийся через ствол, обернулся.

— Одна. Дальше будет больше.

К вечеру больше и стало.

Но первый ночлег устроили в уцелевшем лесу. Вязали оленей, кипятили воду, сушили портянки. Антон сидел у костра и держал ногу подальше от жара; Круглов молча подал ему кусок хлеба потолще собственного.

Нестеров раскрыл записную книжку. На чистой странице вывел: «Двадцать пятого июня. Восемь человек».

Ниже написал две фамилии: Савин и Круглов. Первую обвёл карандашом, потом стёр лишнюю линию пальцем. От этого над именем появилось серое пятно.

Глава 3. Зарубка

К обеду второго дня Корин перестал говорить, что скоро станет легче.

Он ещё дважды поднимался на стволы, разглядывал склон, шевелил губами, прикидывая дорогу. Потом спустился, вынул топор и сделал первую зарубку. В свежую древесину почти сразу набилась мошка.

— Здесь влево. На обратном пути не перепутаем.

Нестеров посмотрел туда, где во время прежней разведки Корин видел проход. Земля всё ещё была видна между корнями, но теперь он понимал, почему проводник не хотел давать обещаний. Деревья лежали не плоско. Один ствол навалился на другой, между ними застряли сломанные вершины, и над привычной почвой образовался второй, шаткий пол. Приходилось выбирать, где пролезть снизу, где обойти, а где можно встать на древесину, не провалившись ногой.

Оленей разгрузили. Круглов забирал вьюк с одного бока, Ребров — с другого. Лидия заметила, что так упряжь съезжает и груз может упасть, показала крепление. Ребров выслушал, поправил ремень, на этот раз не споря.

Первое препятствие заняло почти час. Врач помогал Антону, который пересекал завал на здоровой ноге. Юноша опирался на палку, касался больной ногой коры и сердился всякий раз, когда кто-нибудь тянул его слишком быстро.

На другой стороне Нестеров предложил снять повязку.

— Здесь? — спросил Антон.

— Надо посмотреть.

Тот показал на собственные руки, чёрные от смолы и земли.

Врач сам вымыл пальцы водой из фляги, посадил больного на сложенный плащ. Внешняя повязка загрязнилась, внутренняя оставалась чистой. Рана не кровила. Он мог бы не трогать её до вечера; теперь пришлось расходовать полосу бинта.

Антон смотрел на отрезанный кусок.

— Я бы сказал, если бы болела.

Нестеров завязал узел.

— На фактории вы тоже говорили про три дня.

— Тогда я вас не знал.

Дальше проход сузился, и они пошли по одному. Когда Корин поравнялся с вывороченной корневой плитой, Гранин позвал его.

Учёный держал перед собой компас. Стрелка не могла успокоиться. Отклонялась вправо, возвращалась, задерживалась, будто прибор вот-вот должен был показать обычное направление, и опять уходила.

— Отойдите.

Корин посмотрел на свой топор.

— Я вон там стоял.

— Всё равно отойдите.

Он сделал несколько шагов. Гранин переместился сам. У крайнего камня стрелка остановилась.

— Теперь подойдите без топора.

Корин снял топор, оставил у Нестерова и вернулся. Учёный посмотрел на компас, затем на деревья.