Руслан Махмудов – Изнанка тайги (страница 2)

— Нет.

— Он останется здесь с вами. Через неделю будет на ногах. Через две здесь может оказаться человек, который его узнает.

— Может. А может, не окажется.

— Я не могу дать ему паспорт. По крайней мере сейчас. Хозяин фактории получил с последним обозом описание Антона Савельева. Догадался, кого я нанял. Потребовал объяснить, куда делся Антон Савельев, иначе сообщит при первом удобном случае.

Ребров вынул из портфеля исписанный лист. В описании были рост Савельева, возраст и две старые отметины на голенях. Нестеров прочёл, затем положил лист обратно.

— И вы решили дать ему мою записку?

— Он положит её к своим бумагам. Может, на этом остановится.

— Без осмотра тела? Без настоящего погребения?

— Не перед судом же я собираюсь её предъявлять.

— Если начнут разбирать, до суда как раз и дойдёт. Такая записка ничего не отменит.

— Знаю. Но сейчас ему нужно что-нибудь положить вместо донесения.

— И назвать меня.

— Да.

Ребров не стал говорить, что врача никто не тронет. Не стал обещать, что всё взял на себя. Он сидел с расстёгнутой верхней пуговицей жилета и смотрел на лист, словно считал его стоимость.

— За что осуждён Савельев?

— Участвовал в нападении на железнодорожную кассу. Говорит, стоял у двери.

— А Круглов?

— Убил приказчика. В драке. Он этого не отрицает.

Нестеров вышел на крыльцо.

После холодноватой конторы свет ударил в глаза. У лодки работал человек в выцветшей синей рубахе; он забивал деревянный клин короткими, бережными ударами. На другом берегу стоял лес. С такого расстояния невозможно было представить, что севернее целые склоны лежат вповалку.

Взрыв слышали здесь семнадцатого июня, тридцатого по новому стилю. В тот день Нестеров сидел в сенях и разбирал лекарства. Сначала ему показалось, что рядом опрокинулось что-то тяжёлое. Затем качнулась стена. Склянка карболовой кислоты ударилась о край ящика, но уцелела. Двое выбежали на улицу, третий зачем-то нырнул под стол. Позже они пересказывали друг другу, что видели и слышали, и рассказы менялись даже у одних и тех же людей.

Ребров тогда ещё готовился к обследованию притоков: искал выходы породы, нанимал людей, покупал припасы. К северу посылали охотника. Он вернулся, рассказав о поваленном лесе и обожжённых животных. За ужином после возвращения охотника Ребров заговорил о небесном железе, которое стоит искать прежде других. Гранин отвечал, что такой случай для наблюдений может больше не представиться. Нестеров собирался быть врачом обычной геологической партии, а оказался среди людей, которые торопились к месту взрыва.

На крыльцо вышел Круглов. В руках у него была пустая миска.

— Вы его не трогайте.

Нестеров повернулся.

— В каком смысле?

— Ребров вам сейчас наговорил. Антон у двери стоял. Кассира не бил. Это не оправдание, я знаю.

— Почему убежали?

— Потому что дверь открылась.

— А раньше?

Круглов поставил миску на перила. Подумал.

— Раньше не открывалась.

От реки потянуло дымом. Человек в синей рубахе перестал стучать и позвал Круглова помочь повернуть лодку. Тот не ответил.

— Сам Савельев знает о бумаге? — спросил врач.

— Ребров сказал, будет документ. Антон решил — на новое имя.

— Это совсем другое.

— Я понимаю. Он хуже понимает.

Врач вернулся в комнату. Савельев ел с хлебом, аккуратно собирая ложкой последнюю крупу. При виде Нестерова он положил ложку.

— Доешьте.

Тот подождал, не притрагиваясь к миске.

Нестеров объяснил, что на листе будет написано. Говорил негромко, стараясь не употреблять выражений, которым могло бы найтись удобное другое толкование. Антон слушал. Когда врач дошёл до слова «погребён», молодой человек посмотрел на собственную ногу.

— А потом?

— Потом вы останетесь живы. Под чужим именем. Бумага не сделает вас свободным человеком по закону.

— И если поймают?

— Я не знаю, что решат с этой бумагой. Хорошего она тогда не прибавит ни вам, ни мне.

Савельев подвинул миску.

— Тогда не надо.

Нестеров почувствовал облегчение. Он уже приготовился ответить, что так будет лучше, но молодой человек продолжил:

— Я пойду завтра. Здесь не останусь.

— Вы можете потерять ногу.

— Если останусь, тоже могу.

— Это не одно и то же.

— Вам.

Савельев не повысил голоса. Он снова взял ложку, но есть не стал: вертел её в пальцах, рассматривал затёртое клеймо.

Нестеров мог сказать Реброву, что подписи не будет. Мог уйти из партии. У него оставались деньги на обратную дорогу, и хозяин фактории, вероятно, не отказал бы в ночлеге. Но Антон всё равно попытался бы уйти — один или с Кругловым. Врач представлял такую дорогу яснее, чем возможное расследование: сырая повязка, грязь, жар, потом человек, который уже не в состоянии назвать, где у него болит.

— Если я подпишу, вы останетесь здесь ещё на день. Реброву будет что оставить хозяину. Я потребую, чтобы партия вышла позже.

— А он потом эту бумагу покажет?

— Может показать. Я не умею сделать её безопасной.

— Ребров не согласится.

— Я поговорю с ним.

Антон положил ложку. На этот раз в его взгляде появилась та расчётливая осторожность, которую Нестеров узнавал у пациентов, наконец заметивших возможность поторговаться.

— И Егор останется?

— Останется.

Врач поднялся, чтобы идти к Реброву. Антон ещё держал ложку; так и не начал есть.

В конторе Ребров выслушал условие молча. Перевернул часы крышкой вверх.