Рукие Идели – Птица, влюбленная в клетку (страница 74)

Я хотела держать его за руку. Мечтать вместе с ним, строить планы на будущее. Но я знала. Знала, что настоящая любовь приходит в сердце человека лишь единожды. И что он похоронил себя вместе со своей любовью.

Мы с Омером сидели в машине перед въездом на кладбище. Я не понимала, крылась ли причина в дожде или он просто не был готов выйти из салона. Хотя я тоже не чувствовала в себе готовности сделать это, поэтому не жаловалась на затянувшееся ожидание. Я знала, что, знакомя меня с женщиной, которую любил, Омер заплачет, обнажив свои самые глубокие раны. Я не была уверена, что смогу спокойно спать после того, что увижу в его глазах.

Ожидание казалось наилучшим вариантом. Я стала рассматривать красный лак на своих ногтях, который так и не успела стереть со вчерашнего дня. Возможно, дело было в том, что мы находились у кладбища, но этот красный цвет, цвет крови, напомнил мне о смерти. Вот почему я тут же начала соскребать лак. Я, словно ребенок, наивно полагала, что от этого мне станет легче.

– Она говорила, что любимая погода ее матери – дождливая и облачная, прямо как сейчас. – Голос Омера внезапно прорезал тишину. – Она потеряла ее в такой же дождливый день… А сама она любила, когда солнце стояло высоко в небе и пахло летом. Я потерял ее, когда тепло солнца обжигало мне кожу, – закончил он, и его слова острым ножом вспороли мое нутро.

Переведя на него взгляд, я ощутила себя так, словно мне один за другим наносили удары. Капли дождя, попавшие в салон машины, мочили Омера, но он даже не обращал на них внимания. Он сделал две длинные затяжки, а потом с такой силой выдохнул дым, будто пытался таким образом изгнать боль.

– Мне самому нравится осень. Люблю смотреть, как опавшие листья накрывают город, на серую погоду, когда вот-вот пойдет дождь. – Он медленно развернулся ко мне, и наши глаза встретились. На его лице появилась горькая улыбка. – Сколько осеней уже прошло? Может быть, моя судьбоносная осень еще впереди.

Я не могла сглотнуть ком в горле.

Понимание, что Омер хотел умереть, испугало меня. Я много раз желала собственной смерти. Когда горечь от потери матери и отца становилась совсем невыносимой, я поднимала ладони к небу, моля Аллаха забрать и меня. Но я никогда не думала сделать это собственными руками.

Однако Омер явно об этом думал.

Я представила его осенней ночью, стоящего на коленях у могилы Хале, держащего пистолет у своего виска, со слетающей с его губ шахадой[44]. Именно это пришло мне в голову, когда я посмотрела в его темно-карие глаза. Он ходил по краю. Казалось, в любой момент он мог либо случайно упасть в бездну, либо сам сделать шаг в пустоту.

Кровь словно застыла в моих жилах, а холод распространился к самому сердцу. Перед глазами тут же предстала картина, как я плачу у его могилы, потому что без Омера мне больно. Но вместе с тем какая-то часть меня была бы счастлива от понимания, что он воссоединился со своей женой и ребенком.

Он быстро докурил сигарету и принялся за новую. Дождь постепенно утихал, и Омер выглядел таким же безнадежным, как и я.

Неужели так происходит всегда?

Неужели каждый раз, когда он приезжает на могилу, ему настолько больно? Неужели он всегда выглядит таким беспомощным в эти дни? Неужели он каждый раз так же сидит в машине и часами смотрит на кладбище глазами более бездушными, чем у мертвеца?

Прикусив щеку изнутри, я попыталась справиться с нахлынувшими эмоциями, потому что внутри машины стояла мертвая тишина – как и подобало месту, где мы находились.

Мы просидели так еще пару минут. Пока Омер докуривал третью сигарету, я боялась пошевелиться. Я сидела, не смея двинуться ни на миллиметр, словно одно это могло еще больше его расстроить. Когда он пошевелился, я повернула голову в его сторону. По его стиснутым челюстям и тому, как сильно он сжимал руль, я понимала, насколько ему тяжело. Он глубоко вздохнул.

– Ты готова? Дождь уже прекратился, – произнес он, и в его голосе я услышала щемящую тоску.

Я лишь кивнула в ответ.

– Хорошо, маленькая пташка, пойдем, я познакомлю тебя с любовью всей моей жизни, – горько сказал он и открыл дверцу машины, впуская в салон ветер.

Я замешкалась, наблюдая, как он, бросая вызов сильным порывам, поправлял воротник своего кашемирового пальто. И, к своему стыду, пожелала, чтобы Каран сейчас был рядом. Если бы он находился со мной, держал меня за руку, все было бы проще. Но он оставил нас, потому что не хотел проявлять неуважение к Омеру. Он все сделал правильно. Потому что мы сделали бы Омеру только хуже, находясь рядом друг с другом, счастливые от любви. Ему мучительно было бы видеть подобное и вспоминать о собственной боли. Мы не хотели еще больше увеличивать его страдания своим присутствием. Как будто что-то могло усилить его чувства…

Когда я собралась открыть дверь, Йигит меня опередил. Я поблагодарила его и сильнее закуталась в пальто. Приехав в Стамбул, мы как будто привезли с собой холод, зиму и мороз. Сильный ветер толкнул меня в спину, и я подошла к Омеру, ожидая, пока он укажет направление. Не глядя в мою сторону, он кивнул вправо.

– Там дорога менее каменистая. Лучше туда, – сказал он и направился первым.

За столько лет он выучил все дороги на этом кладбище, как свои пять пальцев. Мы какое-то время шли молча. В один момент я почувствовала, как он замедлил шаг, чтобы я смогла его догнать, и тут же ускорилась. Поравнявшись, мы продолжили идти, глядя прямо перед собой. Словно заключив обет молчания, мы двигались по знакомой ему дороге плечом к плечу.

Долгое время кладбища были для меня недоступны. Конечно, тогда я еще не знала, что могилы моих матери и отца пусты. Каждый день я молилась, чтобы имена моей семьи были указаны на одной из этих могильных плит, чтобы я могла с ними воссоединиться. И теперь я пришла сюда, чтобы встретиться с Хале. Я знала, что, как только мы покинем это место, в моем сердце навсегда поселится боль. Вот почему мои ноги так и норовили повернуть назад. Я боялась даже представить, что сейчас чувствовал Омер.

Когда мы вышли на длинную, узкую тропинку, Омер пошел впереди. За нами следовало еще несколько человек, но они все же соблюдали дистанцию и находились в отдалении.

Каран рассказывал, что после того, что случилось с Мирай, все могилы были тщательно защищены. Я не знала, как именно они это сделали. Понимала лишь, что если бы Омер увидел могилу Хале в разрушенном состоянии, то уже не смог бы прийти в себя.

Я шла, стараясь не читать имена на надгробиях. Я повторяла про себя все молитвы, желая, чтобы они защитили как всех похороненных здесь, так и мою семью. Мне с трудом удавалось выдерживать нахлынувшее в этом месте уныние. Мы продолжали идти еще какое-то время. Земля, скользкая от дождя, затрудняла наш путь. Когда Омер остановился, я поняла, что мы наконец пришли. Подняв голову, я встретилась глазами с именем на памятнике.

Хале Акдоган

Ветер, подувший в этот момент, заставил мое тело затрястись, словно осиновый лист. Свист, просачивающийся сквозь кроны деревьев, эхом отдавался в моих ушах. Я стиснула зубы и, спрятав сжатые в кулаки руки в карманы пальто, впилась ногтями в ладони. Почему наша встреча должна была быть именно такой? Могила Хале находилась рядом с более внушительным памятником, на котором было написано: АКДОГАНЫ. Увидев пустое место рядом с Хале, я тут же перевела взгляд на человека, который, казалось, только и ждал, чтобы лечь рядом. Хоть я и боялась того, что увижу, мне пришлось себя преодолеть.

Омер сделал шаг по направлению к могиле. Потом вынул руки из карманов. Когда я медленно перевела взгляд на его лицо, то увидела там совсем не то выражение, которое ожидала. Омер смотрел на меня с широкой улыбкой, которая согревала мое сердце даже в такую холодную погоду. Словно он глядел на свою возлюбленную. Как будто он видел перед собой Хале и свою дочь. Точно ему больше не было больно.

Он сделал еще один шаг, и его рука коснулась надгробия так, словно он гладил волосы своей любимой. Медленно, нежно…

– Любовь моей жизни, – сказал он, и голос его, в отличие от выражения на лице, полнился болью. Я замерла на месте. – Я здесь, Хале. Я здесь, я пришел.

Он начал выдергивать сорняки вокруг надгробия. Розы, оставленные на земле у камня, причиняли мне боль, но он с улыбкой смотрел на них. Когда Омер убрал траву, его рука коснулась имени на камне.

– Как ты? Я в порядке, – с этими словами он сел на камень, не обращая внимания на то, что тот был влажный от дождя. – Я в порядке настолько, насколько можно быть в порядке, когда тебя нет рядом, – в его голосе вновь почувствовалась горечь.

Я прикусила нижнюю губу с такой силой, что она начала кровоточить. Однако я даже не почувствовала боли, настолько меня поглотили внутренние переживания. Никогда прежде я не слышала в голосе Омера таких интонаций. Разве мог такой тон исходить от тела, в тени которого можно укрыться?

Когда он прижал ладонь к земле и глубоко вздохнул, создалось ощущение, что до этого он и не дышал вовсе. Он посмотрел на грязную почву, которую сжимал между пальцев, и просто улыбнулся. Наблюдать за подобным было еще тяжелее, чем за его плачем и криком.

Когда он поднял голову и закрыл глаза, я поняла, что он собирается вновь заговорить, а потому сделала шаг вперед.