Она не была из тех красавиц, о которых слагают стихи, с которых пишут картины, ради которых начинают войны, кончают жизнь самоубийством или подаются в монахи. Нет, она была просто красивой девушкой. Природа одарила её всем необходимым – настолько, чтоб, не пользуясь косметикой, с гордо поднятой головой идти по жизни рядом с тем единственным, которого она выберет. Кнарик выбрала Гургена. Но выбрал ли её Гурген? Этого не знал никто.
Кнарик стояла рядом с матерью и украдкой смотрела на возлюбленного, а хотелось повиснуть на шее и, крепко прижавшись к нему, забыться в поцелуе. Мешала вся Деревня, в свою очередь украдкой посматривающая на Кнарик.
«Какая всё-таки она красивая», – подумал Гурген и хотел было двинуться в её сторону, но сзади кто-то обнял его за плечи. Огромный старый пёс, встав на задние лапы, опёрся на него – и теперь облизывал всю верхнюю от шеи часть тела, то есть голову. Чало! Кошмар окрестных волков, бродячих собак и даже одного из двух обитающих в округе медведей, защитник деревенского скота и детей. Позволял он себе подобные несерьёзности только с маленьким (по его меркам) хозяином – Гургеном. Он-то знал, что Гурген выбрал Кнарик. Единственный свидетель ночных похождений юноши, пёс относился к этому как к игре. Ему неведомо было такое понятие, как любовь. Некому было поведать ему в щенячьем возрасте о ценностях семьи и прелестях совместного проживания. Материнскую заботу он не помнил, как и отца: тот, как все уважающие себя кобели, принимал участие в его рождении только на стадии конструирования на уровне алхимии, то есть смешивания жидкостей. Да и сам Чало, будучи непререкаемым авторитетом в радиусе двадцати километров (дальше он не бывал), являлся отцом огромного количества похожих на него собак, что не мешало при необходимости быть суровым. Не положено кавказскому мужчине проявлять слабость в виде сантиментов.
Деревня
Гурген сидел под старой раскидистой грушей и в ожидании завтрака вглядывался в небо. Ему было всё равно, будет дождь или нет, но одна из привычек деревенского жителя заставляла каждое утро определять погоду на день. Метеорологи всего мира, используя новейшие достижения науки, околоземные спутники, всякие зонды и вычислительные центры, не могли с точностью до семи минут определить время дождя, града или порывов ветра. Гурген мог! И часто, все в Деревне ждали именно его вердикта – от этого зависели полевые работы.
Здесь, на этой самой скамейке, сидя на коленях прадеда, он и постигал хитрую науку прогноза погоды.
«Следи за облаками, сынок, они всё подскажут. Ведь облака – это дыхание природы, – говорил прадед, изредка поглядывая в небо. – Если природа больна, то и дыхание тяжёлое, жди грозы или града. Если облака лёгкие, пушистые, значит, всё хорошо…»
«А если их нет?» – хитро щурясь, спросил Гурген.
«Кого нет?» – женским голосом спросил прадед.
Задремавший Гурген открыл глаза. Перед ним стояла Кнарик, на столе был разложен завтрак.
– Облаков, – глядя сквозь Кнар, тихо сказал Гурген. – Если нет облаков, значит, природа обиделась. Будет засуха, трава не вырастет, зимой нечем будет скотину кормить. Значит, что-то мы сделали не так, много срубили, много вспахали, много взяли у природы, вот она и обижается.
– Совсем сдурел на старости лет, – проворчала Кнар и пошла обратно в дом за чаем.
Встряхнув головой, Гурген потянулся за хлебом. Не успели его пальцы ощутить свежесть добротного деревенского хлеба, как во двор вошёл Суре́н – брат Кнарик.
Сурен
Маленький, худой, болезненный мальчик Сурен к пятилетнему возрасту переболел всеми известными болезнями, а корью, в отличие от прочих детей, два раза. С самого рождения ему предрекали раннюю смерть, но он продолжал болеть и жить. К пятидесяти он сильно изменился, превратившись в некое чудовище. Если бы не худые ноги, большой живот, торчащие уши и огромный нос, то Сурена можно было бы назвать милашкой, но односельчане прозвали его странным словом – Акраполоз. Желудок у этого анатомического недоразумения составлял две трети организма, поэтому он всегда хотел есть. Хотел и ел! В результате мутации у него появилась суперспособность распознавать местонахождение съестного в радиусе 100-127 метров с точностью до 22 сантиметров. Поэтому Гурген всю свою женатую жизнь завтракал, обедал и (особенно) ужинал в обществе Сурена, который обитал по соседству, метрах в двадцати.
Особое место на теле Сурена занимала его голова. Идеально круглая, несуразно маленькая и очень подвижная, она одновременно выполняла несколько действий: смотрела, кивала, поворачивалась, жевала (хотелось бы сказать, думала, но нет) и, самое главное, непрерывно говорила. Сурен знал всё обо всех. Родных и близких, друзьях, односельчанах, местных и республиканских руководителях, ворах в законе и вне закона, олигархах, знаменитых армянах всего мира. По его утверждению, он даже знал настоящего убийцу Кеннеди. Он знал о них всё: фамилии, имена, отчества, даты и места рождения, должности, количество денег на счетах, номера автомобилей и телефонов (домашних, мобильных, служебных)… одним словом, всё. Причём упоминал этих людей постоянно, говоря о них так, будто сидел с ними на соседних горшках.
Ни одно событие не проходило для Сурена незамеченным. В 1991 году, когда Советская Армения провозгласила о независимости и выходе из состава СССР, Сурен бодро дошёл до деревенской площади и, воздев руки, громко прокричал: «Армянская ССР переименовывается в Республику Армения!» Именно этими словами начинается “Декларация о независимости Армении”. Случайность? Возможно!
Деревня
– Доброе утро! – проговорила голова Сурена. – Ух ты! Яичница с бастурмой! Нет ничего вкуснее приготовленной моей сестрой яичницы. Как ты, Гурген? Хлеб передай. Кнар-джан, мне тоже чай! Пять ложек сахара! А почему хлеб несвежий, что, сегодня не испекла? – Продолжая в том же духе, Сурен переложил себе в тарелку больше половины яичницы и, не переставая говорить, начал есть.
Гурген молча смотрел на Сурена.
– Да! Если где-то рождается Сурен, это тоже значит, что природа обиделась, – сказал он и со злостью откусил хлеб.
Сказать, что Кнарик любила своего младшего брата, значит не сказать всей правды. Она его обожала. С самого детства её главной обязанностью в семье была забота о больном брате. Особенно пока родители были на работе – отец в поле, мать на ферме. Даже сейчас он был для неё маленьким больным братиком, которого надо накормить. Когда-то Гурген сопротивлялся, но невозможно лишить кормящую женщину возможности кормить. Ему пришлось смириться.
– Хватит притеснять моего брата, и вообще мало говорите. Ешьте! – Кнар поставила чашки с чаем на стол, сурово посмотрела на мужа, заботливо погладила круглую голову брата и села.
Только Гурген собрался отправить в рот первую партию яичницы, как голова Сурена, не переставая жевать и глотать, выдала самый страшный вопрос:
– Гурген, есть вести от Вардана?
Вилка застыла у лица Гургена. Он смотрел на Сурена и думал: «Воткнуть ему вилку в глаз или лишить обеда и ужина?»
Часто моргая, Сурен продолжил:
– Ну, Вардан, твой сын, мой племянник, сын моей сестры. Есть новости? Как он? Не хочет приехать? Ребёнок уже взрослый, а бабушку и дедушку не видел. Что говорит?
Напряжение большого пальца Гургеновой ноги передалось вилке, и она нервно задрожала в его руке. Палец выбрал вариант «вилка в глаз».
Защищая детёныша, львица готова выйти даже против слона. И Кнарик пошла в атаку:
– Говорит? Говорит? – глядя в упор на мужа, зло произнесла она. – Что мой бедный мальчик может сказать, когда этот с ним даже не разговаривает? Уже семь лет, как мой сын уехал, а он с ним не разговаривает. Он, видите ли, обижен.
Гурген знал, что эта интонация ничего хорошего не сулит, и он, а не Сурен, рискует остаться без обеда и ужина, да и версия вилки в глаз не исключается. Гурген медленно отложил вилку на дальний от жены край стола, спокойно перевёл взгляд на супругу и почти шёпотом, сказал:
– Не обижен, а рассержен. Рассержен, что молодой, полный сил мужчина оставил свой дом, Землю, стариков родителей и шляется где-то в России. Не хватало этого, он ещё и женился не на армянке. А слово отца вообще ни во что не ставит.
Сурен был животным. Инстинкт самосохранения приказал молчать. Не найдя ничего лучше, он просто уткнулся в тарелку и стал сосредоточенно есть.
Супруги сверлили друг друга взглядом, уже вот-вот должна была появиться искра, но тут во двор вошёл Андо́.
Андо
Круглый двоечник Андо был очень добрым мальчиком. Добрым, отзывчивым и трусливым. Скорее трусливым, поэтому добрым и отзывчивым. Учителя в школе «рисовали» ему тройки за то, что он всем и во всём помогал. С возрастом Андо «эволюционировал», и если в начальных классах его использовали как грубую, пусть и детскую рабочую силу (выкопать, донести, принести, передать и т. д.), то к седьмому классу он уже чинил заборы, а после армии – трактора и радиоприёмники.
И даже сейчас, в столь почтенном, шестидесятилетнем возрасте, Андо продолжал осваивать новые вершины знаний. Он познакомился с интернетом, и некоторое время назад его взяли на госдолжность – сисадмином в деревенскую администрацию, где уже год стоял компьютер. Целый год с того стирали пыль и с гордостью демонстрировали гостям, но никто так и не осмелился включить. На очередном заседании совета решили поручить это дело Андо.
