– Сынок! Перед тобой открыта вся страна! Даже Москва!
Последние слова, горечью залив сердце председателя, окончательно развеяли надежду на новые «Жигули» канареечного цвета.
Гурген с застывшим взглядом смотрел сквозь председателя комиссии. Перед ним сидел отец с протянутыми к нему руками: «Умрёт земля – умрёшь и ты».
– Ну что, Москва? – с микроскопической, но всё же надеждой заискивающе спросил председатель.
– Я хочу вернуться в родную Деревню, – подражая традиционной манере разговора отца и прадеда, сказал Гурген и твёрдо посмотрел на всех членов комиссии.
Он понимал, что перечеркнул свою блестящую карьеру, но понимал и другое: он думает так же, как отец. Смысл того разговора до Гургена дошёл ещё в школе. Тогда он решил, что станет хорошим специалистом и вернётся в Деревню. Гурген боялся, что это чувство ослабнет, притупится, что к концу учёбы он полюбит большой город, забудет запах родной Земли. Но нет – каждый раз, возвращаясь на каникулы домой, он осознавал, что только здесь дышит полной грудью.
Фанфары! Фейерверк! Карнавал! Обвязанный красным бантом новенький «Жигуленок» посреди этого праздника! Всё это отразилось на лице председателя, но… с внутренней стороны лица. Внешне он был поражён сознательностью молодого, можно сказать, коммуниста, не ищущего лёгких путей, осознающего тяжёлое положение советской деревни и готового потратить свою жизнь и знания на благо родного края.
– Это ваш, правильный выбор, молодой человек. Поздравляю! – с чувством сказал председатель комиссии и, поджав уголки губ, подписал направление.
Деревня
Было семь утра. Такого же утра, как и всегда. Во дворе надрывался петух, а на плите чайник. Гурген согласно своему распорядку дня задумчиво рассматривал большой палец ноги. Казалось, вот-вот гениальная мысль озарит сознание, но именно в этот неподходящий момент, тяжело дыша, с полными вёдрами воды вошла Кнарик. Поставив вёдра и упершись руками в бока, она уставилась на мужа.
Время стало материальным, даже секунды стали видны, которые, взявшись за руки, как детсадовские дети, медленно друг за другом топали на запад. Пройдя несколько шагов, они вдруг сбились в кучку и присели у стены. Время остановилось.
Гурген делал вид, будто не замечает Кнар, но её взгляд грозил прожечь его насквозь. Резко повернув голову, он произнёс три буквы:
– Что?
– Зурна! – зло и спокойно парировала Кнар.
Гурген, опустив ноги, сел. Палец задёргался, отображая умственные процессы хозяина. Несколько раз моргнув, Гурген понял, что не понял.
– Какая зурна, Кнар-джан? – удивлённо спросил он.
– Та, которая будет играть на шестидесятилетии величайшего бездельника этой маленькой, но трудолюбивой Деревни, возомнившего себя непонятым, неоценённым и преданным.
Глаза потухли, палец обмяк. Гурген лёг обратно и тупо уставился в потолок. Спорить с явно обезумевшей женщиной он считал ниже своего достоинства.
Но что-то было не так. То ли муха на потолке, сдвинулась чуть левее, то ли тахта стала жёстче. «Кнарик!» – взорвалось у него в голове. Жена не ушла на кухню, как обычно. Она всё ещё стоит рядом и, что самое необъяснимое, продолжает говорить.
Во взгляде Гургена, в единый коктейль смешались недоумение, суровость и интерес. Впервые в жизни – образцовая, покорная армянская женщина, дочь, сестра, жена, мать, хранительница очага и семьи, Кнарик – позволила себе слегка усомниться в действиях своего мужа. Она говорила не задумываясь, выплёвывая слова, мысли, накопившиеся за последние семь лет. Чуть-чуть располневшее, но сохранившее формы и упругость, тело от волнения и перевозбуждения колыхалось, пышная грудь вздымалась чаще и с большей амплитудой. Это было так возбуждающе, что Гурген… возбудился.
– Совести у тебя нету! Денег не зарабатываешь, понимаю – нет работы. Но по дому-то что-то можешь сделать? Лежит он! Дом разваливается, а он лежит! Поднимись, крышу залатай, второй год уже протекает. Дверь коровника почини. Дров наломай. В подвале три года как лампочка перегорела. Поменяй! Заодно и картошки принеси. Тяжело мне, не могу, не могу! Понимаешь? Устала, не могу…
Крупные слёзы покатились по щекам этой немолодой, но всё ещё очень красивой женщины. Голос затих, плечи опустились, и Кнарик, присев на край стула, тихо заплакала. Второй раз в жизни. Первый раз она плакала от радости, что муж не выгнал её из дома, а сейчас это были слёзы бессилия.
Гурген встал. При виде женских слёз, как и все мужчины, он был испуган и нерешителен. Осторожно подойдя к жене и положив руку ей на плечо, он, собравшись с духом, произнёс:
– Ну ладно, ладно, не плачь. Завтра с утра всё сделаю.
– Честно? – без энтузиазма спросила Кнар.
– Да! А сейчас на стол накрой, позавтракаем. Проголодалась, наверное? Всё утро хлопочешь по хозяйству, – заботливо сказал он.
Ах уж эти женские слёзы! Они как радуга после дождя. Вот её нет, а вот она есть. Вот она есть, а вот её нет. На Гургена смотрела та самая, какой он знал её до замужества, строптивая Кнарик. Гроза ухажёров, заноза для родителей и неоспоримый лидер детворы. А слёзы? Радуга!
Кнарик встала и глядя, фирменным взглядом Гургена, на самого Гургена, спокойно сказала:
– Слушай меня, муж мой. Сегодня будут твои последние завтрак, обед и ужин. Если ты завтра не сделаешь всё, что я сказала, то будешь грызть те самые ненаколотые дрова. Понял?
– Понял, понял. Завтрак давай, – Гурген выиграл время, но понимал, что дела сделать придётся.
«Какая она всё-таки красивая», – подумал он, глядя на уходящую жену.
Гурген
Гурген вернулся в Деревню «на белом коне». По грунтовой Дороге медленно, покачиваясь и урча от осознания собственной значимости, в Деревню въехала машина. Красный «Москвич» (в данном контексте, собственно, «белый конь») являлся единственным автомобилем не только в Деревне, но и во всей округе. (Поэтому каждый его выезд и въезд сопровождался народным гулянием, переходящим во вседеревенское застолье.)
С раннего утра Деревня была на ногах: не каждый день возвращается окончивший институт, можно сказать, выбившийся в люди односельчанин. Все знали, что Ва́ник, отец Кнарик и владелец автомобиля, поехал за выпускником в город, и нынче они должны вернуться. Для кого-то это возвращение было неожиданным, для кого-то странным, а для незамужних девушек долгожданным и обнадёживающим. Столы были накрыты, мясо для шашлыка и хашламы подготовлено, кувшины с вином и бутылки с самогоном из панды ( дикой груши) выставлены в ряд. Мужчины в костюмах и остервенело начищенных сапогах, женщины в праздничных одеяниях и с умилением в сердцах, молча ждали вдоль Дороги. Даже до омерзения шумные и активные дети, ощущая всю торжественность момента, как-то подувяли и притихли рядом со взрослыми.
Посреди Дороги вот уже три часа, широко расставив ноги, стоял Вардан – отец Гургена. Он ждал сына. Единственного, ради которого, после смерти обожаемой жены, жил последние три года. От ответа на лаконичный, но ёмкий вопрос «Ну?» зависела его жизнь и веселье односельчан. Зажгутся ли костры для яств и откроются ли кувшины для возлияний – или все пойдут по домам, а он на своё Поле, чтобы под огромным Камнем умереть от горя, разочарования, предательства и одиночества.
И вот по грунтовой Дороге в Деревню въехала машина. На грязном капоте под ярким полуденным солнцем искрился, до неприличия надраенный, олень от «Волги». Из окна торчала волосатая рука Ваника, давая тем самым понять, что водит он машину одной рукой. Все замерли: люди, звери, птицы, ветер. Земля остановилась. От неожиданно наступившей тишины, устыдившись издаваемых звуков, не доезжая до Вардана метров десять, заглох и автомобиль. Пара мужчин дёрнулись с места, дабы подтолкнуть, но мудрые жёны вовремя схватили их за локти, предотвратив начало межклановых войн.
Из машины вышел Гурген. Пара-тройка девиц “ушли” в обморок, но, подхваченные свободной рукой матерей, остались стоять (а не в девках). Высокий, хорошо сложенный, с шикарной чёрной шевелюрой Гурген открытым, твёрдым взглядом оглядывал собравшихся. Последний, на ком он остановил взор, был отец. Их взгляды пересеклись на миг – но они успели сказать друг другу всё, что хотели. Отец спросил – сын ответил. Отец похвалил – сын поблагодарил. Позади Вардана стояла Деревня и ожидала вердикта. Позади Гургена вокруг машины суетился Ваник и ожидал помощи. Вардан степенно повернулся, демонстрируя свой фас и профиль (вид сзади все наблюдали целых три часа). Жёны отпустили мужей и дочерей и, учащённо дыша, подались грудью вперёд.
– Вот! – спокойно сказал Вардан. – Мой сын вернулся. Наливай!
Земля двинулась дальше по кругу.
…Последний локон никак не ложился туда, куда его определила Кнарик. Она давно хотела избавиться от него, но не хватало воли, ведь он так ей подходил… Наконец добившись желаемого, она поспешила к Дороге.
Всех интересовал вопрос, выйдет ли Кнарик встречать Гургена. Самая желанная невеста – самого желанного жениха. (Она и сама целых двадцать три минуты была в нерешительности, но слова матери: «Может, он приезжает в последний раз. Наверное, уедет в Москву…» – развеяли сомнения.)
Ахнули все, даже женатые мужчины. Последние ахнули как-то скромно, по-девичьи, но ахнули. Чуть приугасло солнце, отчего-то низко склонили головы быки, а перед Кнарик во всей своей красе прогарцевал первый петух на селе.
