Рози Данан – По уши в тебя (страница 2)

Пайпер:

«МЭЙ!»

Мэй:

«Откуда ты знаешь, что она японская?»

Пайпер:

«Я не смогла прочитать ни одной надписи на коробке, так что отсканировала их в переводчике. И знаешь, что выдал перевод? Слова ОГРОМНЫЙ. ЛИЧНЫЙ. МАССАЖЁР».

Мэй:

«Ну… веселее. может, он пользуется им сам!»

Пайпер:

«От этого предположения мне бы стало легче, если бы не тот факт, что мне всё ещё нужно понять, как ему это вернуть. Мы же не можем впервые встретиться глазами со словами «Огромный личный массажёр» между нами:(».

Мэй:

«Просто подложи посылку ему под дверь!»

Пайпер:

«Возможно, огромный личный массажёр пришёл в очень потрёпанной упаковке, и кто-то… не будем показывать пальцем, мог разорвать уже саму коробку, подумав, что это погружной блендер, который она заказала на «чёрную пятницу»».

Мэй:

«Только не говори, что ты так и сделала».

Пайпер:

«Я обнаружила огромную кучу силикона и немедленно запихнула всё это дело под кровать».

Мэй:

«У меня ощущение, что проблемы, которые случаются с тобой, не происходят ни с кем другим».

Глава 1

Скотту, наверняка, должно быть стыдно за то, что от него, видимо, так и несёт вайбом грустного одинокого неудачника, что его коллега настаивает, чтобы он пошёл третьим колесом на свидание с его девушкой.

— Да ладно, чувак. Это же комедийное шоу. И, без обид, но мы работаем вместе годами, и я видел, как ты смеялся, ну, раза два.

С кем угодно ещё Скотт мог бы прикрыться своей работой, ради чего ещё он терпит адские часы нагрузки и бесконечный стресс третьего года ординатуры в приёмном отделении, если не ради железобетонного оправдания, чтобы сливаться с любых социальных активностей?

Но, очевидно, этот номер тут не пройдёт, потому что Джейсон делает то же самое, что и Скотт, и при этом каким-то образом умудряется иметь целую жизнь за пределами больницы.

И ещё он вступил в беговой клуб, оказывается, о чём Скотт узнал за первым из двух «бесплатных» напитков, прилагающихся к билету на сегодняшнее стендап-выступление.

— Ты никогда не был в «Досадно, но ладно»? — девушка Джейсона, Эмили, качает головой, потому что прямо перед этим Скотт признался, что он вообще-то из Чикаго.

Один из немногих счастливчиков, которым удалось попасть на ординатуру в родном городе.

Скотт морщится. Он понимает, что это почти преступление. В Чикаго отличная — легендарная — комедийная сцена. Он просто… как-то особо не находит времени… наслаждаться подобными вещами. Стоп. Блядь. Так не может быть.

Он хотел стать врачом с семи лет, с тех пор как у его младшей сестры Бет диагностировали лейкемию. Она в ремиссии уже пятнадцать лет, но Скотт никогда не забудет, как они с родителями ездили к ней в детскую больницу.

Сначала ему казалось, что врачи страшные — в своих масках и ослепительно белых халатах. Но однажды доктор Франклин зашёл в палату, показал родителям какие-то графики и сказал, что Бет можно забирать домой. Это был лучший день в жизни Скотта. До сих пор остаётся таковым.

Немного кривя душой можно признать, насколько он недооценил, сколько нужно сил, чтобы добраться до этих редких моментов, когда можно стереть тревогу с чужого лица, видеть, как человек выдыхает с облегчением. Большую часть дней, особенно в последнее время, кажется, что на это уходит всё. Каждая капля его энергии. Каждый луч оптимизма, который у него ещё остался.

Не помогает и то, что сейчас декабрь. Что он просыпается и возвращается домой в холодную, бесконечную темноту. Он уже не помнит, когда в последний раз чувствовал тепло солнца на своём лице.

Скотт боится, что забывает, как быть нормальным человеком. Как будто уже не он носит свои скрабы¹ и халат, а они носят его.

К слову об одежде, он попытался приодеться к этому выходу и, оглядевшись, понимает, что переборщил. Джейсон и Келли выглядят нормально, но оба в кроссовках.

Тупые оксфорды Скотта всё время прилипают к полу перед импровизированным баром клуба. Он даже не уверен, что это за липкая субстанция. Надеется, что пиво. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть.

Он щурится, пытаясь понять, сколько здесь поставили складных стульев. Пятьдесят, может? Он столько времени проводит под яркими люминесцентными лампами, что его сетчатка просто не понимает, что происходит.

Сцена приподнята, но занавеса нет. В центре одиноко стоит микрофон. Скотт с удивлением осознаёт, что даже не знает, кто сегодня выступает. Не то чтобы он в теме — очевидно.

— И какие у тебя планы на Рождество? — спрашивает Эмили, делая ещё одну смелую попытку завести разговор, прислоняясь к своему парню с такой лёгкой интимностью, что у Скотта внутри что-то сжимается от слабой, приглушённой тоски.

Дело не в том, что Скотту не хватает прикосновений. Он прикасается к людям по двенадцать часов в день, четыре дня в неделю. Но эти люди ранены или больны или, когда он уже ничего не может сделать, умирают. Прошло много времени с тех пор, как он касался кого-то просто так, не задумываясь, просто потому что это приятно.

— Я работаю в канун Рождества, — отвечает он, нарочито скривившись, чтобы опередить их жалость.

Честно говоря, он сам вызвался. У Келли и Маршона есть дети, а Дереку нужно лететь больше двадцати четырёх часов, чтобы навестить родителей в Австралии. Родители Скотта живут в сорока минутах, в пригороде, он и так видится с ними раз в неделю за воскресным ужином. Кроме того, младшие брат и сестра приедут из других городов со своими супругами и детьми. Его бывшая комната и диван в гостиной уже заняты. Со всеми он увидится двадцать пятого.

— Уф. Сочувствую, чувак, — говорит Джейсон. — Я в этот раз отрабатывал День благодарения.

Скотт ценит, что Джейсон по-настоящему его понимает, но таким образом они невольно заходят ещё в один тупик разговора. Он несколько секунд пытается придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку, и, ничего не найдя, просто спрашивает, где туалет.

Джейсон сжалился над ним и указывает большим пальцем в сторону коридора в глубине.

Проблема в том, что здесь три двери, и ни на одной нет таблички. Это похоже на угрозу безопасности или нарушение строительных норм, но Скотту не хочется быть тем самым занудой в первый раз за вечность, когда его вообще куда-то позвали. Он наугад пробует первую дверь и получает в лицо поток ледяного воздуха.

— Ой, извините, — автоматически говорит он женщине, сидящей на бордюре к нему спиной.

На ней один из тех огромных пуховиков, которые напоминают зефир.

Скотт уже собирается ретироваться тем же путём, но замечает, как она дышит.

Быстро. Поверхностно, так, по его опыту, часто дышат люди перед панической атакой.

Женщина поднимает голову. Каштановые кудри растрёпаны там, где она только что теребила их пальцами.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Скотт, потому что выключить в себе врача он не может, даже если бы очень захотел.

— Всё нормально. Просто дышу свежим воздухом.

Она одаривает его слабой натянутой улыбкой и снова отворачивается.

Он слышит, как она берёт дыхание под контроль, медленно вдыхает через нос, задерживает дыхание на тот же счёт, а потом выдыхает через рот на — раз, два, три, четыре.

Коробочное дыхание².

Значит, это у неё не первая паническая атака.

Скотт решает задержаться на минутку, чтобы убедиться, что худшее позади, хотя на улице жутко холодно. Но держится на расстоянии, прислоняясь спиной к ледяной кирпичной стене, чтобы она не чувствовала себя зажатой.

Она снова поворачивает голову, видит, что он остаётся, и чуть вытягивает шею, чтобы на него взглянуть.

— Просто…

— Да?

Он мельком отмечает, что она красивая. Большие карие глаза с длинными чёрными ресницами и высокие скулы, розовые от холода, но эта мысль толком не задерживается у него в голове, потому что он всё ещё переживает, удалось ли ей совсем предотвратить паническую атаку.

Женщина подносит большой палец к губам и прикусывает ноготь.

— Ты когда-нибудь задумываешься, ну, обо всех своих жизненных решениях?