Розалин Сильвер – Чарующая Магнолия (страница 13)

Когда всё было закончено, кузнец и его помощники разразились удивлёнными и восхищёнными возгласами в адрес Мэг. Девушка в ответ лишь улыбнулась и скромно промолвила, что с лошадьми знакома с самого детства, а потому прекрасно их понимает, так же, как и они – её. Эллиот едва не рассмеялся, глядя, как изящная аристократка держится, словно потомственный конюх.

– Ваш конь, сэр, – чопорно объявила Мэг, подводя Везувия к Эллиоту. Тот рассеянно потрепал жеребца по холке.

– Как вам это удалось? – спросил он чуть позже, когда они уже оставили деревушку позади. – Я боялся, что Везувий вас растопчет! Просто чудеса!

– Ерунда, – на лицо Мэг вернулось смущённое выражение: она всегда очень стеснялась, если кто-то начинал ею восхищаться. – Действительно, я много времени провожу с лошадьми, и поэтому хорошо их знаю. Везувий боялся и нервничал, вот и всё. Я объяснила ему, что ничего страшного не случится, наоборот, подковать его хотят для его же блага!

– И он вас послушал?

– Конечно, – удивлённо произнесла Мэг. – Лошади ведь понимают всё, что им говоришь! Особенно такие умные и славные, как ваш Везувий. Или как ты, Фиалка, – Мэг ласково погладила свою кобылу.

Эллиот не знал, чему удивляться больше. Странным, но, как он чувствовал, совершенно справедливым рассуждениям Мэг или же её заявлению, будто бы Везувий боялся. Жеребец, когда на нём повисли, пытаясь удержать, трое дюжих мужчин, напоминал вырвавшего из преисподней злобного демона, но никак не испуганного коня. Эллиот полагал прежде, что Везувию просто не нравится, когда кто-то посторонний к нему прикасается, – подобное свойственно не только лошадям, – но слова Мэг заставили его задуматься.

– И вы, действительно, с самых ранних лет общаетесь с лошадьми?

– Да, хотя и не так, как подумал кузнец, – Мэг рассмеялась. – Чистить стойла и выносить навоз мне никогда не приходилось! Но на своего пони я впервые села, когда мне было три года. А до этого я любила кататься вместе с папой на его коне.

У Эллиота перехватило дыхание. Он ни за что бы не позволил своей любимой дочери сесть на пони в трёхлетнем возрасте! Правда, сам он начал брать уроки верховой езды в четыре – немногим позже, – но ведь он был мальчиком… будущим мужчиной.

– А это не слишком рано? – спросил он осторожно.

– Наоборот, это самый удачный возраст для начала занятий! Дети очень легко всему учатся, а мой пони был спокойным и смирным. Мы с ним замечательно проводили время! Конечно, мама немного беспокоилась, потому что все женщины переживают за своих детей, но согласитесь: непоседливому ребёнку, чтобы найти опасность, необязательно забираться на пони.

– Да… как говорит один мой друг, проще выполнить просьбу ребёнка, чем пытаться его переубедить!

– Совершенно верно! Так что, как видите, я не солгала нашему другу-кузнецу, у меня действительно большой опыт общения с лошадьми.

– У вас какой-то особый дар – великолепно их понимать! Как могло получиться, что вы упали с лошади? – задал вопрос Эллиот прежде, чем успел осмыслить свои слова, и мгновенно раскаялся, заметив, как улыбка сбежала с лица Мэг, превратив его в непроницаемую маску. – То есть, я хотел сказать… Мне это кажется таким невероятным… При вашем умении обращаться с лошадьми, – пробормотал он смущённо.

– Как я уже говорила, это моя вина, – ответила Мэг спокойно. Девушка снова улыбнулась, но на сей раз улыбка вышла горькой. – Я была очень расстроена… целиком охвачена эмоциями. Мне не следовало садиться на лошадь тогда. Я плохо контролировала даже себя, не говоря уже о лошади. Странно, что в тот день я не сломала себе шею.

Больше Мэг не добавила ничего, и Эллиот не настаивал на продолжении. Есть вещи, о которых люди предпочитают не говорить… во всяком случае, не с теми, с кем знакомы меньше недели.

В ту ночь Мэг долго не могла уснуть. Не потому, что постель казалась ей неудобной – Мэг действительно была неприхотлива, и к своей неказистой комнатушке претензий не имела, – девушке не давали покоя воспоминания. Зачем только Эллиот заговорил об её прошлом? Мэг так старательно отгораживалась от тех дней, горьких и одиноких, не позволяя прошлому отравлять ещё и её настоящее. Но вопросы Эллиота пробили брешь в плотине, сдерживавшей полноводную реку воспоминаний.

В тот злополучный день – когда Мэг сломала ногу, – её дядя, в доме которого девушка жила уже четыре долгих и тоскливых года, снова впал в отвратительное настроение.

Пожалуй, настроение виконта Эймери редко бывало хорошим. Его радость способно было вызвать какое-нибудь несчастье соседей или знакомых; однажды виконт радовался, когда на скачках выиграла лошадь, на которую он поставил крупную сумму. Его восторг был настолько велик, что виконт исключительно расщедрился и заказал для Мэг два новых платья: впрочем, учитывая, как быстро росла Магнолия, обновить её гардероб следовало ещё полгода назад. С горем пополам Мэг и мадемуазель Роган кое-как расширили платья девушки в бёдрах и груди, но они ничего не могли сделать, чтобы лодыжки Мэг не торчали из-под подола самым неприличным образом. Потому-то щедрость виконта оказалась очень кстати.

Но большую часть времени виконт оставался угрюм и удручён бесконечными несправедливостями жизни. Мэг старалась в такие минуты как можно реже попадаться дяде на глаза, но, к несчастью, совершенно избегать его она не могла.

Общество Мэг действовало на Эймери отнюдь не умиротворяюще. Мэг была дочерью его младшего брата, которого виконт терпеть не мог; если смерть Томаса и расстроила его, то лишь потому, что в результате пришлось взять в свой дом Магнолию – живое напоминание о ненавистном брате. Особого внешнего сходства между отцом и дочерью не наблюдалось (не была Мэг похожа и на мать, за исключением необычного цвета волос, серебристо-белокурого; говорили, что внешне она – вылитая бабушка с материнской стороны), но и без того виконт при каждом взгляде на Мэг начинал думать о брате, и его настроение портилось окончательно.

Мэг часто задумывалась, почему дядя испытывает к её отцу неприязнь. Может, потому, что братья были полной противоположностью друг другу? Её отец – весёлый, приветливый и дружелюбный. Виконт – мрачный, скрытный и подозрительный. Никаких гостей в его доме не бывало, даже слуги старались в присутствии виконта сделаться как можно незаметнее. Мэг с тоской вспоминала вечера в родительском доме, полные смеха, веселья и теплоты, визиты друзей и собственные поездки в гости. В особняке дяди же словно навеки поселилась ледяная зима, убивающая всё живое и радостное.

Мэг была слишком юна, чтобы знать: причинами для неприязни к другому человеку в большинстве случаев являются зависть или ревность. Также Мэг понятия не имела, что Эдвард Эймери в ту далекую пору, когда он был ещё не виконтом, а всего лишь маленьким мальчиком, безумно раздражали и злили бесконечные «сюсюканья» родителей с младшим братом. Какой прекрасной была жизнь до тех пор, пока в доме не появился этот вопящий пухлый младенец! Контраст оказался слишком разительным, чтобы будущий виконт его не заметил.

Да, этого Мэг не знала, но зато догадывалась о другой причине нелюбви дяди к отцу. Последний занимался коммерцией – совершенно неподобающей, как думают многие, деятельностью для джентльмена, и, должно быть, именно поэтому дядя его презирал. Но что оставалось делать её отцу, если он был только младшим сыном в семье? Существовать на жалкое содержание, выпрашиваемое у брата? А как удачлив он был в делах: всего за два года Томасу Сандертону удалось разбогатеть, а в последующем он лишь приумножил свои богатства.

Возможно, виконт не только презирал брата, избравшего участь торговца, но и завидовал его успеху. Сам он, как понимала Мэг, время от времени испытывал финансовые затруднения. В такие недели он начинал поглядывать на неё – унаследовавшую после смерти родителей огромное состояние – особенно неприветливо. Иногда взглядами он не ограничивался, а принимался вслух выражать переполнявшие его чувства. Но никогда прежде он не заходил так далеко.

Мэг бессильно кусала губы, слушая пространную речь дяди о том, как не повезло ему с братом. Томас Сандертон запятнал презренной коммерцией фамильный герб, и теперь виконт вынужден терпеть на себе косые взгляды окружающих. Быть братом какого-то торговца! Как унизительно! А каким себялюбивым, заносчивым и попросту невыносимым был Томас! Не брат, а наказание, по мнению виконта. Томасу следовало бы родиться не в семье аристократа, а в каком-нибудь балагане, где ему самое место.

Наконец, дядя даже имел наглость пожалеть Магнолию: какое-де, несчастье – быть дочерью столь низко падшего человека!

Обычно Мэг не отвечала на оскорбления и упреки, отчасти из-за своих робости и застенчивости, отчасти потому, что чувствовала: дядя намеренно пытается её спровоцировать. Но выносить столь ужасную и несправедливую ложь она не могла. Её папа был самым замечательным человеком на свете! А мама – вовсе не расчётливая дамочка, согласившаяся стать женой Томаса только из-за его денег!

Виконта потрясло, что Магнолия – это запуганное и тихое существо – осмеливается ему возражать, даже приказывает ему прекратить оскорблять её родителей! Но шок его длился недолго, а затем Эймери впервые ударил свою племянницу.