Роза Френд – Соль на губах Осириса (страница 2)

Она металась по покоям, как безумная. Падала, поднималась, распахивала двери, отдёргивала дымящиеся ткани. Вошла в зал приёмов — там валялись трое мужчин из дома отца, зарубленные у самых ступеней. Влетела в кладовую — пусто, только рассыпанная мука, уже перемешанная с кровью в липкую грязь. Кинулась к саду — там под гранатовым деревом лежала старая кормилица, распластанная на земле так, будто её бросили с силой.

Отец нашёлся у внешнего двора.

Он умер с мечом в руке.

Это Неферет увидела сразу — и почему-то именно это убило её окончательно. Не кровь, не страшная недвижность лица, не рубленая рана на боку. А рука. Его рука, огромная, сильная, загорелая, с жилами под кожей. Та самая рука, которая когда-то подбрасывала её в детстве к потолку, держала за подбородок, когда он учил не опускать глаз перед мужчинами их рода, сжимала её плечо на праздниках.

Теперь в этой руке был меч.

И пальцы уже не разожмутся.

Неферет опустилась рядом с ним на колени и схватила его за плечи.

— Отец.

Тишина.

— Отец, — громче.

Она встряхнула его. Голова качнулась тяжело, неестественно. По щеке сползла тёмная полоса.

— Нет. Нет! Нет!

И тут к ней вернулся голос.

Она закричала так, что больно стало в ушах. Кричала ему в лицо, в небо, в дым. Кричала, захлёбываясь слезами и копотью. Била его в грудь кулаками, как будто могла разбудить. Прижималась к нему, чувствуя под ладонями остывающую плоть, запах крови, металла, дыма, мужского пота, который ещё не успел исчезнуть. Это и было самым страшным — он всё ещё пах собой. Не смертью. Не могилой. Им.

В нескольких шагах от него лежала мать.

Её Неферет увидела позже — будто сознание отказывалось сразу признать и это.

Мать не должна была лежать на земле. Она всегда двигалась легко, плавно, как музыка. Даже молчала красиво. Даже гнев её был красив. А сейчас она лежала в пыли, сбитая, сломанная, с разорванным воротом платья и открытой рукой, на которой поблёскивало знакомое кольцо.

Неферет поползла к ней на коленях.

Слёзы текли по лицу и падали на мать, смешиваясь с сажей.

— Мама… мама, пожалуйста… пожалуйста…

Она обняла её, и волосы матери пахнули маслом голубого лотоса — слабым, почти угасшим запахом, от которого Неферет в ту же секунду захотелось выть. Потому что это был запах утра. Живого тела. Женщины, которая недавно дышала.

Неферет прижалась лицом к её груди и закричала.

Теперь уже по-настоящему.

Так, как кричат роженицы.

Как раненые животные.

Как люди, из которых вырвали целый мир.

Её трясло. Рвало. Она царапала землю ногтями, хваталась за тело матери, за плечи отца, словно могла удержать их тут, не дать уйти куда-то, куда ей ещё нельзя.

Время распалось.

Она не знала, сколько пролежала среди них — мгновение или половину ночи. Огонь пожирал дом. Где-то рухнула балка. Посыпались искры. Ветер гонял пепел по двору, и он оседал ей на волосы, на мокрое лицо, на руки, которыми она обнимала мёртвых.

И тогда что-то изменилось.

Не вокруг — внутри воздуха.

Как будто сам дом, напитавшись кровью, перестал быть домом.

Жар сделался иным. Не просто жар огня. Он стал плотнее, почти разумным. Давил на кожу, забивался под веки, полз по позвоночнику. От стен веяло не только дымом — чем-то ещё, сухим и злым, как пустынный ветер, который лижет кости выбеленных мертвецов.

Неферет подняла голову.

Огонь трещал.

Пепел кружился.

Но между колоннами, в углах двора, в чёрных проходах ей чудилось движение.

Не люди.

Не тени даже.

Словно сам хаос, почуяв кровь знатного рода, пришёл пить.

У неё по спине пошли мурашки.

Сет.

Это имя не прозвучало вслух, но возникло внутри сразу — как внезапный вкус песка на языке. Как удар бурей по лицу. Как бешенство, которое в один миг может стать сладким.

Ей захотелось встать, схватить меч отца и рубить всё, что движется. Всех. Любого, кто войдёт в ворота. Кричать, пока не сорвётся горло. Жечь. Ломать. Смотреть, как трескается кость.

И тут же — под этим тёмным жаром — пришло другое чувство.

Тяжёлое.

Холодное.

Не как утешение. Как мера.

Неферет задрожала так сильно, что зубы застучали.

Она медленно поднялась на ноги.

Колени подгибались. Лицо было мокрым от слёз и дыма. Платье прилипло к телу, перепачканное сажей, кровью, пылью. Волосы выбились из причёски и прилипли к шее.

Она стояла среди мёртвых — дочь уничтоженного дома, ещё живая только по случайности, — и в груди её уже рождалось нечто большее, чем горе.

Месть.

Чистая.

Горячая.

Такая сильная, что от неё мутилось в глазах.

— Я найду вас, — прошептала она, не зная, к кому обращается — к людям, к тем, кто отдал приказ, к тому, кто пришёл с мечом, к самому фараону, если надо. — Клянусь.

Голос сорвался.

— Клянусь.

Позади хрустнул шаг.

Неферет обернулась.

Во двор уже входили люди.

Их было пятеро.

Воины вошли не спеша, как входят туда, где всё уже кончено. На бронзовых накладках ещё отсвечивал огонь. Кожаные ремни на груди были в саже. На голенях — пыль. Они двигались уверенно, спокойно, как люди, привыкшие видеть чужую смерть и не считать её чем-то особенным.

Неферет сразу поняла: это не те, кто грабил в ярости. Эти пришли после. Проверить. Добрать. Собрать то, что осталось.