Roxy Evil – Шёпот солёных камней (страница 4)
Элиас поморщился. Вода в стакане пахла металлом — не тем железным привкусом, который бывает из старых труб, а чем-то более тонким, напоминающим запах крови на морозе.
— Вы верите в это? — спросил он. — В воспоминания в камнях?
— Я психиатр, маршал. Моя работа — верить в то, что говорит пациент, ровно настолько, чтобы понять механизм его бреда. Но иногда бред оказывается пророчеством. Вы знали, что идея о том, что земля круглая, сначала была бредом? Что полёты на Луну — тоже? Безумие и гениальность разделяет только успех. Эвелин Марш не была безумна в клиническом смысле. Она была… сдвинута. Но это разные вещи.
Дверь открылась, и вошла Кира. Её лицо было бледнее обычного, но держалась она ровно. Волосы зачесаны назад, на плече — рюкзак с оборудованием. Она бросила быстрый взгляд на Элиаса — вопрос: «ты в порядке?» — и тот едва заметно кивнул.
— Прошу прощения, — сказала Кира, садясь на второй свободный стул. — В вашей дамской комнате очень странное зеркало. Оно не искажает, но… мне показалось, что моё отражение двигалось с задержкой. На долю секунды.
Фолл просиял — не улыбкой, а именно просиял, как ребёнок, которого застали за чтением чужого дневника.
— Ах, вы заметили! Это зеркало — антиквариат. Ему почти сто лет. Оно из старой парижской клиники Сальпетриер. Знаете, там лечили истерию у женщин в девятнадцатом веке. Я приобрёл его на аукционе. В нём есть одна особенность: оно отражает не только то, что перед ним, но и то, что было перед ним за минуту до этого. Если очень долго смотреть, можно увидеть прошлое. Не буду вдаваться в физику — там что-то связано с остаточной поляризацией света. Ваше отражение просто «вспоминало», как вы вошли. Не пугайтесь.
— Я не испугалась, — сухо ответила Кира. — Я насторожилась.
— Это у вас профессиональное, — Фолл подмигнул. — Ладно, господа маршалы. Перехожу к брифингу.
Он встал, подошёл к стене и отодвинул тяжёлую бархатную штору, за которой оказалась не стена, а огромная карта острова Роан. Карта была не современная, а старая, вычерченная от руки, с пометками на латыни и странными значками — теми самыми спиралями, что на камнях.
— Остров Роан, — начал Фолл, взяв указку. — Три мили в длину, полторы в ширину. Западный берег — пологий, там причал и старый рыбацкий посёлок, заброшенный с 1950-х. Восточный — скалы, маяк, и наш комплекс. Под комплексом — система естественных пещер. Частично затоплена. Частично — нет. Туда никто не ходит. Там темно, сыро и, по слухам, обитают вещи, которые не снятся даже самым безумным пациентам.
— Вы верите в слухи? — спросила Кира.
— Я верю в то, что три санитара, спустившиеся в пещеры в 1999 году, вышли оттуда седыми. Им было по двадцать пять лет. Они уволились на следующий день и больше никогда не работали в психиатрии. Один из них сейчас живёт в Канаде, ловит рыбу и не говорит ни слова. Второй — покончил с собой. Третий — в нашей же больнице, палата № 4. Диагноз: кататоническая шизофрения. Так что да, я верю слухам. Я их собираю.
Фолл вернулся за стол, достал из ящика пухлую тетрадь в чёрной обложке и положил перед Элиасом.
— Это дневник Эвелин Марш. Вернее, его копия. Оригинал исчез вместе с ней. Но я сделал факсимиле — страница в страницу, включая рисунки, пятна и прочие артефакты. Советую читать не спеша. И не одному. Некоторые записи могут вызвать… нежелательные реакции.
— Какие именно? — спросил Элиас, беря тетрадь. Обложка была тёплой на ощупь — как тот камень на берегу.
— Головные боли, спутанность сознания, ощущение, что вы слышите голоса. У некоторых — тошнота и потеря чувства времени. Ничего смертельного. Но ваша напарница — медик? — он посмотрел на Киру.
— Я окончила медицинский колледж, — ответила та. — Работала в скорой до того, как перешла в маршалы.
— Отлично. Тогда вы сможете объективно оценить симптомы.
Элиас пролистал первые страницы. Почерк Эвелин Марш был мелким, аккуратным, почти каллиграфическим — но странным: буквы наклонялись то вправо, то влево, как будто писал человек, который не мог определиться, куда ему двигаться. Встречались вставки на немецком, французском и каком-то языке, который Элиас принял за древнегреческий — но Кирины глаза расширились, когда она заглянула через плечо.
— Это не греческий, — сказала она. — Это линейный Б. Микенское письмо. Его расшифровали только в середине двадцатого века. Откуда нейробиолог из Массачусетса знает микенский?
— Я же говорю, — Фолл улыбнулся, — она была не просто безумна. Она была эрудированно безумна. Это самая опасная разновидность.
— Расскажите нам о ней, — попросил Элиас, закрывая тетрадь. — Всё. С самого начала.
Фолл вздохнул, закурил сигарету — прямо в кабинете, не спрашивая разрешения — и начал.
— Эвелин Марш родилась в 1970 году в Бостоне. Отец — геолог, мать — музыкант. С раннего детства проявляла необычайные способности к наукам. К шестнадцати годам — закончила школу, к двадцати — Гарвард по специальности нейробиология. Докторская диссертация в двадцать четыре. Тема: «Нейрокорреляты пространственно-временной памяти». Очень модно было тогда. Она изучала, как мозг кодирует последовательности событий. Потом — постдок в Цюрихе, работа с пациентами с синдромом гипертимезии — это когда человек помнит каждый день своей жизни в мельчайших деталях. И именно там, в Цюрихе, она заинтересовалась минералами.
— Минералами? — переспросила Кира. — Нейробиолог — и вдруг минералы?
— Не просто минералами. Она изучала кварц. Знаете, у кварца есть пьезоэлектрические свойства — под давлением он генерирует электрический заряд. Мозг тоже генерирует электричество. Эвелин предположила, что если поместить минерал в определённое электромагнитное поле, он может записывать нейронные паттерны. Как жёсткий диск. Только объём — огромный. Один кубический сантиметр кварца, по её расчётам, мог хранить информацию, эквивалентную всем книгам Библиотеки Конгресса.
— Это звучит как научная фантастика, — заметил Элиас.
— Пятьдесят лет назад полёт на Луну звучал как научная фантастика. — Фолл выпустил дым в потолок, и тот странно не рассеялся, а собрался в кольцо, которое медленно вращалось. — Она получила грант от частного фонда. Построила прототип устройства — назвала его «Литофон» (от греческого
— Какие? — спросил Элиас, чувствуя, как его пальцы на обложке дневника начинают покалывать.
— Она брала кусок обычного полевого шпата, помещала в камеру, а рядом садился человек с подключёнными к голове электродами. Человек вспоминал какое-нибудь событие. Литофон записывал нейронный паттерн в кристаллическую решётку. Потом — самое интересное — другой человек прикладывал этот камень к виску, и Эвелин запускала обратный процесс. И второй человек видел воспоминание первого. Не просто слышал рассказ — видел, слышал, чувствовал запахи. Как своё собственное воспоминание.
В комнате повисла тишина. Тикали часы. Гул вентиляции стал громче — или Элиасу только показалось.
— Это невозможно, — сказала Кира. — Мозг каждого человека уникален. Чужие воспоминания не могут загрузиться в чужую нейронную сеть без отторжения.
— Именно, — кивнул Фолл. — Отторжение было. У вторых испытуемых начинались конвульсии, галлюцинации, спутанность идентичности. Некоторые начинали говорить на языках, которых не знали. Один пациент после эксперимента уверял, что он — умершая в 1918 году испанская танцовщица. И он действительно танцевал фламенко, хотя никогда не учился. Проект закрыли. Грант отозвали. Эвелин Марш уволили из Цюриха. Ещё через два года — инцидент в частной лаборатории в Вермонте: двое ассистентов впали в кому после контакта с «записанным» камнем. Эвелин попытались судить, но признали невменяемой. И отправили сюда. В «Северную Звезду».
— И здесь она продолжила свои эксперименты? — спросил Элиас.
Фолл затушил сигарету в пепельнице, которая была вырезана из цельного куска гранита.
— Здесь она нашла идеальные условия. Остров буквально напичкан минералами. И главное — тишина. Полная электромагнитная тишина. Ни вышек сотовой связи, ни ЛЭП, ни радио. Идеальный экранированный периметр. Я, признаться, поначалу запрещал ей любые исследования. Но потом… потом она показала мне кое-что. И я передумал.
— Что именно? — Элиас наклонился вперёд.
Фолл помолчал, словно решая, стоит ли говорить. Потом встал, подошёл к сейфу, встроенному в стену за его спиной, набрал длинную комбинацию. Сейф открылся с мягким шипением. Оттуда он извлёк небольшую шкатулку из тёмного дерева — настолько старого, что оно казалось почти чёрным.
— Это шкатулка из корабельного дуба. Ей около четырёхсот лет. Она принадлежала капитану китобойного судна «Серая акула», который потерпел крушение у берегов Роана в 1638 году. Его тело выбросило на берег, а в руке был зажат этот камень.
Фолл открыл шкатулку. На чёрном бархате лежал небольшой, размером с голубиное яйцо, камень. Он был совершенно круглым — неестественно круглым, словно его обточил не ветер и не вода, а рука человека. Цвет — мутно-зелёный, с красными прожилками. И он пульсировал. Слабо, едва заметно, но пульсировал. Как живой.
— Эвелин поместила этот камень в Литофон, — сказал Фолл. — И запустила считывание. Камень хранил в себе последние минуты жизни капитана. Мы увидели его смерть. Он не утонул. Его убили свои же матросы — бунт. И камень запомнил не только картинку. Он запомнил страх. Ужас. Момент, когда нож входит в спину. И когда я прикоснулся к этому камню, я почувствовал то же самое. На секунду у меня остановилось сердце. Буквально. На мониторах была прямая линия. А потом камень отпустил, и сердце забилось снова.