Roxy Evil – Шёпот солёных камней (страница 3)

— Значит, он ждал нас, — сказал Элиас. — Но не дождался. Или дождался, но уже в таком виде.

В этот момент лампа на столе моргнула. Раз, другой. Свет стал меркнуть, потом вспыхнул снова, и Элиас увидел, что в комнате что-то изменилось. Доктор Фолл больше не сидел в кресле.

Кресло было пустым.

— Кира! — крикнул он, но она уже стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.

— Я не слышала, как он встал, — сказала она. — Не слышала шагов, не слышала, как открывалась дверь.

— Его не могло здесь не быть минуту назад. Он был в кататонии!

— Был.

Они выбежали в коридор. Туман проникал внутрь здания — не через окна, а как будто сквозь стены, и Элиас на секунду почувствовал, что пол уходит из-под ног, но это была не слабость — это было ощущение, что само здание накренилось, как корабль на волне.

В конце коридора, у лестницы, мелькнула белая тень. Халат. Фолл. Он двигался странно — не бежал, а скользил, почти не касаясь пола, и его голова была запрокинута назад, словно он смотрел на потолок, которого в темноте не было видно.

— Стойте! — крикнул Элиас. — Доктор Фолл!

Тень исчезла за поворотом. Элиас и Кира бросились за ней, но когда свернули — никого. Только лестница, уходящая вниз, в подвал, и лестница, уходящая вверх, на второй этаж. И на каждой ступеньке — маленькие камушки. Галька. Такая же серая, как на берегу. И на каждом камушке — выцарапанный символ.

— Он нас ведёт, — сказала Кира.

— Куда?

— Туда, где мы должны быть.

Элиас посмотрел вниз. Из подвала тянуло холодом и запахом сырой земли — и ещё чем-то сладковатым, похожим на гниющую тыкву. Или на мёд, который слишком долго стоял в закрытом кувшине. Или на формальдегид — старый, выдохшийся, почти превратившийся во что-то другое.

Он сделал шаг вниз.

И в этот момент туман, который полз по полу, сгустился в фигуру. Женскую. В мокром плаще, с распущенными волосами, с лицом, которое он не мог разглядеть, но которое чувствовал — оно было знакомым. Она подняла руку и указала вверх. На второй этаж. На дверь с табличкой: «Палата № 9».

— Эвелин Марш? — спросил Элиас.

Фигура не ответила. Она просто стояла, покачиваясь, как водоросль в течении, и её пальцы, бледные, почти просвечивающие, продолжали указывать на дверь.

— Это галлюцинация, — сказала Кира, но голос её дрожал. — У нас обоих не может быть одной и той же галлюцинации.

— А если это не галлюцинация? — спросил Элиас.

Фигура сделала шаг вперёд — и растворилась. Оставив после себя только мокрый след на полу и запах морской соли, смешанный с запахом озона.

Элиас посмотрел на Киру. Она смотрела на него. В её глазах был тот самый страх, которого он никогда раньше не видел, и ещё что-то — узнавание. Как будто она видела эту фигуру раньше. Или знала, кто это.

— Что ты скрываешь? — спросил он.

— Всё, что знаю, — ответила она. — И ничего из того, что вижу.

Они не пошли в подвал. Вместо этого, молча, держась на расстоянии двух шагов друг от друга, они поднялись на второй этаж и остановились перед дверью палаты № 9.

Дверь была металлической, с маленьким зарешеченным окошком, за которым была чернота. Ручка — без замка. Только надпись мелом: «НЕ ВХОДИТЬ. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОЗОВУТ. ОСОБЕННО ЕСЛИ ПОЗОВУТ».

Элиас взялся за ручку.

— Ты уверен? — спросила Кира.

— Нет, — честно ответил он. — Но мы здесь не для того, чтобы быть уверенными. Мы здесь, чтобы найти правду.

Он нажал на ручку и толкнул дверь.

Та открылась без звука. И тьма внутри была такой густой, что даже луч фонарика, который включила Кира, не мог её пронзить — только скользил по поверхности, как по стене из чёрного бархата.

И из этой тьмы донёсся голос. Женский. Тихий. С акцентом, который Элиас не мог определить — может быть, скандинавским, может быть, вообще ни на что не похожим. Голос сказал:

— Ты опоздал, Элиас. Мы ждали тебя три года. Три года, один месяц и шесть дней. Камни считали. Камни никогда не ошибаются.

— Кто вы? — спросил он, делая шаг в темноту.

— Я — та, кого ты похоронил. Не здесь. Внутри себя. И теперь я хочу, чтобы ты меня вспомнил.

Свет фонарика на секунду выхватил из мрака лицо — лицо женщины, которая не могла быть здесь, потому что она умерла. Умерла давно. Умерла на его глазах. Но она стояла перед ним, улыбаясь, и в её глазах вращались те же спирали, что на камнях, что на стенах, что в зрачках доктора Фолла.

Элиас хотел закричать, но голос пропал. Пропали звуки. Пропала Кира. Пропал пол под ногами. Осталась только тьма и спирали, которые кружились, кружились, утягивая его внутрь, в самое сердце острова Роан, в ту самую точку, где память превращается в камень, а камень начинает шептать.

— Добро пожаловать домой, маршал, — сказала женщина. — Добро пожаловать в «Северную Звезду». Здесь никто не уходит. Даже те, кому кажется, что они только что пришли.

И дверь за его спиной захлопнулась.

Глава 2.

Сознание возвращалось не рывком, а слоями — как будто кто-то медленно вытаскивал его из вязкой смолы. Сначала звуки: ровное тиканье часов, скрип пера по бумаге, далёкий, едва уловимый гул вентиляции. Потом запахи: кофе, старый табак, медицинский спирт и что-то ещё — лаванда? Мята? Элиас попытался открыть глаза, и веки подчинились не сразу — они были тяжёлыми, словно после суток без сна.

— А, очнулись, — раздался голос. Спокойный, чуть насмешливый, с лёгкой хрипотцой. — Я уж начал беспокоиться, не переборщили ли мы с успокоительным. Но вы, маршал Вейн, оказались крепким орешком. Весьма и весьма.

Элиас сел. Резко — и тут же пожалел об этом. Мир качнулся, расплылся на несколько секунд, а потом собрался заново. Он сидел на жёстком деревянном стуле. Перед ним — массивный дубовый стол, заваленный папками. На столе — зелёная лампа с абажуром, две чашки кофе (одна нетронутая, вторая с наполовину отпитым), стетоскоп, и почему-то старинный компас в медной оправе. А напротив, в кожаном кресле, восседал доктор Уильям Фолл.

Совсем не тот Фолл, которого Элиас видел в кабинете минуту — час? — назад. Этот Фолл был живым, подвижным, даже чересчур. Он жестикулировал, поправлял очки в тонкой оправе, крутил в пальцах шариковую ручку. Белый халат сиял свежей глажкой, бородка аккуратно подстрижена, глаза — живые, блестящие, с прищуром человека, который видит больше, чем говорит.

— Где Кира? — спросил Элиас, оглядываясь.

— Ваша напарница? — Фолл кивнул куда-то в сторону. — Она в дамской комнате. Приводит себя в порядок. Не волнуйтесь, с ней всё в полном порядке. В отличие от вас, она перенесла нашу маленькую встречу гораздо легче.

— Какую встречу?

Фолл поднял бровь, и это движение было таким театральным, что Элиас на секунду почувствовал себя на сцене.

— Вы упали в обморок, маршал. Прямо в палате № 9. Ваша коллега позвала на помощь. Мы ввели вам лёгкий транквилизатор — вы были в истерике. Кричали, что видите женщину, которая умерла. Ваша покойная жена? Мы проверяли записи. Простите за бестактность.

Элиас сжал подлокотники стула. Жена. Сара. Она умерла четыре года назад. Рак. Он присутствовал при её последнем вздохе в хосписе Бостона. Но женщина в палате № 9 была не Сарой. Совсем не Сара. Или… он не мог вспомнить её лица. Только глаза. Спирали в глазах.

— Это не была моя жена, — сказал он твёрдо.

— Тем лучше, — Фолл развёл руками. — Или тем хуже — в зависимости от того, как вы смотрите на галлюцинации. Но давайте оставим диагностику на потом. Вы здесь не как пациент, а как представитель закона. Верно?

— Верно.

— Тогда давайте к делу.

Фолл щёлкнул пальцами, и из тени за его спиной бесшумно вышла медсестра — высокая, седая, в накрахмаленной униформе, с лицом, не выражающим ровно ничего. Она поставила на стол поднос с графином воды и двумя стаканами, развернулась и так же бесшумно исчезла. Элиас даже не услышал, как открылась дверь.

— Это миссис Крэйн, — пояснил Фолл, наливая воду себе и Элиасу. — Она работает здесь двадцать семь лет. Видела всё. Вас это не удивляет?

— Что именно?

— Что двадцать семь лет в психбольнице на отшибе — и ни одного нервного срыва. Миссис Крэйн — настоящий алмаз. Я иногда думаю, что она вырезана из того же камня, что и остров. Но не будем отвлекаться.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и некоторое время просто смотрел на Элиаса — изучающе, оценивающе, как смотрят на пациента, у которого симптомы не сходятся ни с одним известным диагнозом.

— Вы, наверное, хотите услышать, почему исчезновение пациентки в закрытом учреждении вызвало такой переполох, что к нам прислали федеральных маршалов. Обычно с такими вещами справляется местная полиция. Или наши собственные службы безопасности. Но нет — из самого Вашингтона, с грифом «срочно». Почему, как вы думаете?

— Потому что пропавшая — бывший нейробиолог, — ответил Элиас, вспоминая досье. — И потому что она работала над чем-то, что связано с национальной безопасностью. Так сказано в ориентировке.

Фолл рассмеялся — сухо, без тепла.

— Национальная безопасность. Боже, как я люблю эти два слова. Они открывают любые двери, отменяют любые законы и оправдывают любую глупость. Нет, маршал, дело не в национальной безопасности. Дело в том, что Эвелин Марш — чёрт возьми, это же надо — действительно сделала то, о чём говорила. Она нашла способ записывать воспоминания в минералы. И теперь те, кто наверху, очень хотят получить эту технологию. А она исчезла. Вместе с дневником. И, возможно, с образцами.