Roxy Evil – Шёпот солёных камней (страница 2)

И вдруг — стена.

Она возникла из ниоткуда, как декорация в дешёвом театре ужасов. Чёрная, высотой метра четыре, с коваными воротами, на которых висела табличка:

«ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС „СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА“ ТЕРРИТОРИЯ РЕЖИМНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН»

Ниже, другой рукой, красной краской было приписано: «А ТАКЖЕ СВОИМ. ОСОБЕННО СВОИМ».

— Кто-то пошутил, — сказала Кира без улыбки.

— Или предупредил, — ответил Элиас.

Он дёрнул за ручку ворот. Те не поддались. Тогда он нажал на кнопку домофона — старого, ещё с дисковым номеронабирателем — и ждал. Ни звука. Ни щелчка. Ни шума динамика.

— Наверное, не работает, — предположил он, собираясь постучать.

Но в этот момент ворота медленно, со скрежетом, похожим на крик старого животного, начали открываться. Сами по себе. Никого за ними не было. Только туман и серая аллея, обсаженная странными деревьями — без коры, гладкими, будто их кто-то ошкурил.

— Ждут, — коротко сказала Кира.

— Или следят.

Они вошли. Ворота за ними закрылись с тем же скрежетом, и Элиас отчётливо понял, что обратной дороги нет. Не в том смысле, что ворота заперты — они наверняка открывались изнутри. А в том, что само решение переступить порог уже что-то изменило в нём. Как будто он подписал документ, который нельзя аннулировать, даже не прочитав его до конца.

Аллея привела их к главному зданию. Оно было огромным — из серого камня, с высокими узкими окнами, забранными решётками. Архитектура не поддавалась определению: не готика, не викторианский стиль, не модерн. Скорее, чья-то больная фантазия на тему «больница, где пациентов никогда не выписывают». Крыша была утыкана шпилями, похожими на иглы, а над главным входом красовалась вывеска с названием комплекса и чёрной звездой в центре.

Звезда была выкрашена в чёрный цвет, но под слоем краски Элиас разглядел что-то ещё. Золото? Медь? Материал, который должен был светиться, если бы на него падал свет. Но неба не было — только туман, и звезда казалась просто чёрным пятном, дырой в фасаде.

На ступенях главного входа никого не было. Двери были распахнуты настежь — не приоткрыты, а именно распахнуты, как будто кого-то ждали. Или как будто кому-то нужно было быстро выбежать и не возвращаться.

— Странно, — сказала Кира. — В учреждении такого уровня должны быть охранники. Посты. Хотя бы живая душа на входе.

— Может, они внутри.

— Или их нет.

Они вошли внутрь.

Первое, что почувствовал Элиас — запах. Это не был больничный запах — дезинфекции, лекарств и мыла. Это не был запах запустения — плесени, гнилой древесины и старых тряпок. Это был запах… камня. Сухого, нагретого, как в пустыне. Камня, который пахнет озоном после грозы. И ещё чем-то металлическим, вязким, похожим на кровь, но не кровь — ржавчину. Или не ржавчину — что-то более древнее.

Вестибюль был пуст. Ни стойки регистрации, ни охранников, ни дежурного персонала. Только длинный коридор, уходящий в темноту, и лестница на второй этаж с перилами, на которых висели бейджики. Просто висели — на верёвочках, как ёлочные игрушки. Штук двадцать. С фотографиями, именами, должностями.

— Элиас, — голос Киры стал тише, — посмотри на даты.

Он подошёл. Бейджики были старыми. Не прошлогодними, не пятилетней давности. Некоторые датировались 1987, 1991, 1993 годом. Самая свежая — 2005. А на некоторых не было дат вообще — только имена и чёрные квадратики вместо фотографий.

— Зачем хранить бейджики устаревшего персонала? — спросила Кира.

— Возможно, их некому было выбросить.

Они пошли по коридору. Пол был выложен кафельной плиткой — белой с чёрными вкраплениями, которая когда-то, наверное, казалась стерильной, а теперь выглядела как шахматная доска, где играют в странную игру. Каблуки Киры цокали, и этот звук эхом разлетался по стенам, рождая двойные, тройные отражения, которые накладывались друг на друга, превращаясь в неритмичную дробь.

Потом звук изменился.

Они вошли в зону, где пол был деревянным. Старым, скрипучим, но ухоженным — натёртым до блеска, как в богатых домах начала века. Стены здесь были не казённо-белыми, а выкрашены в глубокий тёмно-синий цвет, который в полумраке казался чёрным. И на стенах — снова рисунки. Но не выцарапанные на камне, а нарисованные краской. Те же символы. Те же спирали, круги, человеческие фигуры с поднятыми руками. Только теперь они были цветными — красными, синими, золотыми.

— Это не пациенты рисовали, — сказала Кира. — Это слишком профессионально. Слишком… ровно. Как по трафарету.

— Или как по одержимости, — возразил Элиас. — Одержимые могут быть очень аккуратными.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из неё пробивался свет — не электрический, не люминесцентный, а настоящий, жёлтый, живой, как от керосиновой лампы. Элиас достал пистолет — не потому, что ждал опасности, а потому, что рука сама потянулась к оружию в такой неестественной тишине. Кира сделала то же самое.

Он толкнул дверь.

Комната оказалась кабинетом. Большим, с высокими потолками и окнами, которые выходили на восток — туда, где в тумане угадывались очертания маяка. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Горела настольная лампа с зелёным абажуром — единственный источник света. И в кресле, спиной к двери, сидел человек.

— Доктор Фолл? — спросил Элиас, вспомнив имя главврача из досье.

Человек не ответил.

— Доктор Фолл, мы федеральные маршалы, прибыли для расследования исчезновения пациентки.

Тишина. Только бумаги шелестели от сквозняка, который не мог быть сквозняком — окна были закрыты, дверь за спиной Элиаса тоже.

— Подожди здесь, — прошептал он Кире и медленно, держа пистолет направленным в пол, обошёл стол.

В кресле сидел мужчина. Лет пятидесяти, с седыми висками и аккуратной бородкой. Он был одет в белый халат поверх тёмного костюма. Глаза его были открыты, но они смотрели в никуда — или в то место, куда смотрят люди, когда видят что-то за пределами обычного зрения. Рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но замер на полуслове. На груди — бейджик: «Доктор Уильям Фолл, главный врач».

Элиас протянул руку к его шее, чтобы проверить пульс. Кожа была тёплой. Живой. Но реакции на прикосновение не было.

— Он в кататонии, — сказала Кира, заглядывая через плечо. — Полная неподвижность, мутизм, восковая гибкость. Я видела такое у пациентов с тяжёлой шизофренией.

— Он что, просто сидел и ждал нас в таком состоянии?

— Или его кто-то привёл сюда и усадил.

Элиас опустился на корточки, заглядывая в лицо доктора Фолла. Глаза главврача были не просто пустыми — они были… заполненными. Там, в глубине зрачков, двигалось что-то похожее на тени, или на рябь, или на те самые символы с камней, только микроскопические и живые.

— Он видит что-то, — сказал Элиас. — Не здесь. Где-то ещё.

— Вопрос — где именно, — ответила Кира.

Она подошла к столу и начала перебирать бумаги. Истории болезни, расписания дежурств, какие-то диаграммы. Но большая часть документов была написана на языке, которого Элиас не знал. Не английский, не французский, не немецкий. Буквы были знакомыми — латиница, — но слова не складывались ни в один известный язык.

— Шифр? — предположил он.

— Слишком сложно для шифра, — покачала головой Кира. — У шифра есть система, которую можно взломать. Это не система. Это… другой язык. Или один и тот же язык, но в разных состояниях.

Она подняла один лист. На нём был рисунок — тот самый, который они видели на камнях: человек с головой-спиралью. Только здесь спираль была не чёрной, а цветной, и от неё отходили линии к другим фигурам, образуя схему, похожую на карту нейронных связей.

— Посмотри, — сказала Кира, указывая на подпись внизу. — Это не пациент. Это подпись доктора Фолла.

Элиас наклонился. Действительно — размашистая подпись с росчерком, которую он видел в официальных документах из досье.

— Значит, главный врач рисует такие же символы, как пациенты?

— Или пациенты рисуют то, чему их научил главный врач.

Тут в коридоре послышался звук. Не шаги — скольжение. Как будто кто-то в тапочках или босиком крался по деревянному полу. Элиас мгновенно вскинул пистолет и вышел в коридор. Никого. Только тени от лампы колебались на стенах, и рисунки на них — спирали, круги, фигуры — казалось, двигались в такт этим колебаниям.

— Мы не одни, — сказал он, вернувшись в кабинет. — Кто-то здесь есть.

— Пациенты?

— Или то, что от них осталось.

Кира вздохнула и убрала пистолет в кобуру. — Нам нужно найти пропавшую. Пациентку. Или хотя бы её медицинскую карту. Фолл в таком состоянии не помощник.

Они начали обыскивать кабинет. В сейфе за картиной нашли папки с надписью «Особо опасные». В одной из них — досье на женщину по имени Эвелин Марш. Тридцать восемь лет, бывший нейробиолог, поступила два года назад с диагнозом «параноидная шизофрения с бредом воздействия». Согласно записям, она утверждала, что «остров говорит с ней через камни» и что «память можно записывать в минералы, как на грампластинку».

— Грампластинка из камня, — пробормотал Элиас. — Звучит как бред.

— А если нет? — возразила Кира. — Если она была права? Если доктор Фолл в это поверил и даже начал использовать её методы?

Элиас перелистнул страницу. Последняя запись в досье датировалась тремя днями назад: «Пациентка исчезла из закрытой палаты. Замок взломан изнутри. Камеры наблюдения не работали в течение 47 минут. Персонал в панике. Доктор Фолл отдал приказ никого не впускать и не выпускать до прибытия маршалов».