Roxy Evil – Шёпот солёных камней (страница 6)

— Это её работа? — спросил он у Фолла. — Эвелин Марш рисовала это?

— Частично, — ответил главврач, подходя ближе. — Она начала эти рисунки примерно год назад. Я разрешил — как часть арт-терапии. Но потом рисунки стали появляться там, где она не могла их нарисовать. Под потолком. На полу, под кроватью. На внешней стороне двери. Тогда я запретил ей любые материалы для рисования. Но рисунки продолжали появляться.

— Кто же их рисовал?

— Я не знаю. Санитары клялись, что ночью слышат скрежет, но когда заходили — никого. Только новые символы. Как будто стены сами себя покрывали письменами.

— Сами себя, — повторила Кира недоверчиво. — Вы верите в это?

— Я психиатр, — устало сказал Фолл. — Я уже говорил: я верю ровно настолько, чтобы не исключать ни одной гипотезы. Если Эвелин была права и камни могут хранить память — почему стены, сложенные из того же камня, не могут хранить память пациентов? Или рисовать то, что они помнят?

Элиас отошёл от стены и присел на корточки у кровати. Койка была стандартной больничной — металлическая сетка, тонкий матрас в клеёнчатом чехле, четыре ремня для фиксации рук и ног. Ремни были расстёгнуты, но не порваны — аккуратно откинуты в стороны, как будто пациентка встала сама, без посторонней помощи. Однако на одном из ремней, на внутренней стороне, Элиас заметил тёмное пятно. Он поднёс фонарик ближе.

— Кровь? — спросила Кира, заглядывая через плечо.

— Похоже на то, — ответил Элиас. — Старая, въевшаяся в кожу. Но не Эвелин — у неё группа A положительная, это указано в досье. А здесь… — он понюхал, — здесь металлический привкус, но не ржавчина. Доктор Фолл, когда брали последний анализ крови у пациентки?

— За три дня до исчезновения. Всё было чисто.

— Тогда чья это кровь?

Фолл пожал плечами. Жест был небрежным, но Элиас заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край кровати.

— Может быть, предыдущего пациента. Палата не пустовала. До Эвелин здесь лежал мужчина, который нарезал себя осколками зеркала. Кровь могла остаться.

— Ремни тогда должны были заменить, — возразила Кира. — Санитарные нормы.

— Мы на острове, — напомнил Фолл. — Снабжение нерегулярное. Иногда ремни стирали, но не меняли.

Элиас оставил ремень в покое и заглянул под кровать. Там было темно — даже луч фонарика упирался во что-то чёрное, не отражающее свет. Он сунул руку в щель между полом и металлической рамой, нашарил холодный кафель, немного пыли, комок ваты… и что-то металлическое. Круглое. Тяжёлое.

— Есть контакт, — сказал он, вытаскивая находку.

Это была монета. Старая, потускневшая, покрытая зеленоватой патиной — как предмет, который много лет пролежал в солёной воде. Но не в море — в чём-то другом, более агрессивном. На одной стороне Элиас разглядел профиль — кажется, короля Георга V, хотя черты стёрлись почти до гладкости. На другой — цифры и буквы, которые можно было прочитать только под определённым углом света.

«1912», — прочитал он вслух. — «И ещё что-то. Похоже на… инициалы. E.M.».

— E.M. — Эвелин Марш, — быстро сказала Кира. — Слишком очевидно.

— Или слишком неочевидно, — возразил Фолл, беря монету в руки. Он надел очки для чтения, покрутил её, поднёс к носу. — Это не просто монета. Это жетон. Такие выдавали пациентам в некоторых лечебницах начала двадцатого века вместо денег — для внутрибольничного оборота. На них гравировали номер палаты или инициалы. Но 1912 год… странно. «Северная Звезда» построена в 1970-х. Никакого отношения к 1912 году.

— Может быть, пациент принёс с собой? — предположил Элиас.

— Какой пациент будет хранить жетон столетней давности? И зачем прятать под кроватью?

Элиас взял монету обратно. Она была тёплой — не от его руки, а сама по себе, как тот камень на берегу. И на ощупь — странной: гладкая, но с одной стороны, на ребре, он нащупал зазубрину. Не скол — насечку, сделанную намеренно, как зарубка на дереве.

— Их несколько, — сказал он. — Насечек. Одна, две, три… шесть. Шесть насечек.

— Месяцы? — предположила Кира. — Дни?

— Или количество пациентов, — тихо сказал Фолл. — Или количество смертей.

В этот момент гул аварийного освещения изменил тональность — стал выше, тоньше, превратился в подобие мелодии. И Элиас понял, что это не генератор. Это поют стены. Камни, сложенные в стены, издавали звук — низкий, вибрирующий, который нельзя было услышать ушами, только телом. Он чувствовал вибрацию в позвоночнике, в грудной клетке, в зубах.

— Вы это слышите? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира. — Но я чувствую. Как будто кто-то водит смычком по моим рёбрам.

— Это камертон, — сказал Фолл, и его голос вдруг стал отстранённым, почти счастливым. — Великий камертон острова. Он звучит, когда кто-то… вспоминает. Или когда камень хочет, чтобы его вспомнили.

— Доктор Фолл, вы в порядке? — Элиас заметил, что глаза главврача остекленели, а зрачки расширились, несмотря на яркий свет фонариков.

— Я в полном порядке, маршал. Я просто… слышу то, что слышала Эвелин. Это прекрасно. Как музыка, которую забыл, но помнишь всем телом.

Кира подошла к Фоллу и резко, профессиональным движением, взяла его за запястье, проверяя пульс.

— Тахикардия, — сказала она. — Зрачки не реагируют на свет. Доктор, вы на грани обморока. Сядьте.

— Не говорите мне, что делать, — огрызнулся Фолл, но послушно опустился на край кровати. — Я здесь главный врач. Я знаю своё состояние лучше вас.

— Тогда знайте, что у вас начинается паническая атака, — отрезала Кира. — Дышите. Медленно. Вдох на четыре, задержка на два, выдох на шесть.

Фолл послушался. Его дыхание, сначала рваное, постепенно выровнялось. Цвет лица вернулся от восково-серого к нормальному. Гул в стенах стих так же внезапно, как и начался.

— Прошу прощения, — сказал Фолл, проведя ладонью по лицу. — Это случается иногда. После того, как я впервые прикоснулся к камню Эвелин, у меня осталась… чувствительность. К некоторым частотам.

— К частотам камней? — уточнил Элиас.

— К частотам памяти, маршал. Камни — просто носители. Как виниловые пластинки. Иголка — наша нервная система. А музыка — это чужие жизни, которые входят в нас и начинают звучать вместо наших собственных.

Он встал, отряхнул халат и снова стал похож на себя — циничного, уверенного, немного театрального.

— Продолжайте осмотр, — сказал он. — Я в норме.

Элиас не поверил, но спорить не стал. Он вернулся к монете, повертел её ещё раз, потом сунул в нагрудный карман — подальше от возможных электромагнитных полей, которые могли бы что-то активировать. Затем он обошёл палату по периметру, лучом фонарика выхватывая из темноты всё новые и новые символы.

Над дверью — фраза, которую Кира перевела как «Выхода нет, есть только вход». На подоконнике — маленькая спираль, вырезанная в деревянной раме, а внутри спирали — имя: «Sarah». Элиас замер. Сара — имя его покойной жены. Но это не могло быть совпадением. Или могло?

— Кира, — позвал он. — Посмотри сюда.

Она подошла, прочитала, и её лицо стало напряжённым.

— Это имя твоей жены, — сказала она тихо, чтобы Фолл не услышал. — Откуда оно здесь?

— Не знаю. Но Эвелин Марш не могла знать мою жену. Сара умерла за два года до того, как Эвелин поступила сюда.

— Значит, это не Эвелин вырезала. Или она узнала откуда-то ещё. Из камней, из воспоминаний других людей. Элиас, если камни правда хранят память — они могут хранить память всех, кто когда-либо был на острове. Или всех, кто когда-либо касался этих камней.

— Ты хочешь сказать, что моя жена была здесь?

— Я хочу сказать, что кто-то, кто знал твою жену, был здесь. И камень запомнил это.

Элиас провёл пальцами по вырезанному имени. Древесина была старой, но царапины — свежими. Их сделали недавно, возможно, за несколько дней до их прибытия. Или за несколько часов.

Он отошёл от окна и посмотрел на потолок. Там, в самом центре, была нарисована огромная спираль — настолько огромная, что её концы уходили на стены и, кажется, продолжались дальше, за пределы палаты, за пределы здания, на скалы, на берег, во всё вокруг. Спираль, которая объединяла остров в единый узор.

— Это логотип комплекса? — спросил он у Фолла.

— Нет, — ответил главврач. — Логотип «Северной Звезды» — звезда. Чёрная звезда. Спираль — это символ Эвелин. Она говорила, что время — не линия, а спираль. Что прошлое не уходит, а возвращается на новых витках, чуть смещённое, чуть изменённое. И что камни помнят все витки.

— А что в центре спирали?

Фолл подошёл ближе, задрал голову. В центре потолочной спирали была ещё одна надпись — на латыни, которую Элиас не понял, но Фолл перевёл:

— «Hic sunt dracones». Здесь водятся драконы. Старая картографическая шутка. Обозначение неизведанных земель.

— Или неизведанных состояний сознания, — добавила Кира.

Элиас сделал несколько снимков на камеру — общий план палаты, крупные планы символов, монету, имя на подоконнике. Потом опустился на колени и заглянул под кровать ещё раз, теперь уже тщательнее. Вата, пыль, пятна неизвестного происхождения… и ещё что-то. У самой стены, там, где кафель встречался с плинтусом, лежал маленький ключ. Не от двери — слишком маленький. Похожий на ключ от шкатулки, дневника, наручников.

Он достал ключ. Бронзовый, без ржавчины, с круглой головкой, на которой был выгравирован номер — «9». Палата № 9.