Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 9)
Лаптева кивнула и что-то записала.
— Остальные скажут то же самое, — сказала Маша Савиной. — Не потому, что мы договорились. Вы нас развели в субботу по разным машинам. Я видела. Это правильно.
— Почему ты думаешь, что я так подумаю? Что вы договорились?
— Потому что я бы так подумала, — сказала Маша.
Ольга кашлянула. Коротко, в кулак. Маша не обернулась.
— Хорошо, — сказала Савина. — Если вас там было много лет. Почему вы вернулись все вместе? Все. В один момент.
— Было написано, — сказала Маша.
— Что было написано?
— Что уходить надо всем.
— Где написано?
Маша подняла правую руку и потёрла переносицу согнутым пальцем. Костяшкой. Два раза, коротко. И опустила руку обратно на колено.
Савина отметила жест и не придала ему значения. Привычка, тик, способ потянуть время. У половины свидетелей такие есть.
Ольга перестала дышать. Это было видно: грудь под пиджаком остановилась на вдохе. Потом Ольга выдохнула, очень медленно, через нос, и опустила глаза на сумку.
Савина отметила и это.
— Там был журнал, — сказала Маша. — От тех, кто жил до нас. Они оставили записи.
— Кто — они?
— Геологи. Партия. Одиннадцать человек.
— Откуда геологи?
— Отсюда, — сказала Маша. — Наверное. Пятьдесят первый год. Вы можете проверить. Должно быть дело.
Савина записала:
— Маша, где сейчас этот журнал?
— Там, — сказала Маша. — Его никто не взял.
Она сказала это просто. Так говорят: ключи остались дома.
— Я устала, — сказала Маша. — Можно на сегодня всё?
Лаптева посмотрела на Савину. Савина закрыла блокнот.
В дверях Маша остановилась возле матери. Ольга сидела всё так же, с сумкой на коленях, и смотрела перед собой. Маша положила ей руку на плечо. Подержала. Ольга не подняла головы.
— Мам, — сказала Маша. — Я к себе. Ты приходи потом.
И ушла.
Ольга сидела ещё минуты две. Потом встала, сказала «спасибо» неизвестно кому и вышла, не закрыв за собой дверь.
* * *
В коридоре Савину перехватила Ковалёва.
Она ждала, видимо, давно: сидела на банкетке у стены с сыном на коленях и встала, как только Савина вышла из ординаторской. Мальчик был в синей куртке, той самой. Рукава подвернули на три оборота.
— Ирина Сергеевна. Можно вас на минутку?
— Да.
— Он всё время… — Ковалёва замолчала, подбирая слова. Ей было тридцать, а выглядела она за эти дни на сорок. — Он всё время говорит про девочку. Про Орлову. Он её зовёт. Вчера весь вечер. Сегодня утром проснулся — и опять. Тянет меня туда, к её палате. Мне сказали, что пока нельзя, что вы разводите. Но он…
Савина посмотрела на мальчика. Серёжа смотрел на неё. Спокойно, внимательно, долго.
— Как он её зовёт?
— Мася, — сказала Ковалёва. — «Мася». Он «ш» не выговаривает ещё. Говорит: «Мася, Мася».
Мальчик поджал губы. Так поджимают губы, когда при тебе повторяют твою ошибку.
Первичные сведения были получены, подробные беседы с обоими шли. Савина подумала, что ничего не потеряет, если увидит их вместе. Что, может быть, наоборот.
— Пойдёмте в игровую, — сказала она. — Я тоже буду. И вы.
* * *
Игровая была в конце отделения: маленькая комната с ковром, низким столиком, детскими стульчиками и коробкой игрушек, которые никто давно не разбирал. На подоконнике лежали пачка бумаги и банка с восковыми мелками.
Машу привела медсестра. Девочка остановилась в дверях. Серёжа сидел у матери на коленях на диванчике у стены. Он увидел Машу и не потянулся к ней, не засмеялся, не закричал. Он сполз с коленей матери на пол — сам — и встал. И стоял.
Маша подошла и села перед ним на корточки. Их лица оказались на одной высоте.
Ни один из них ничего не сказал. Секунду, две, пять. Савина видела мать Серёжи: та подалась вперёд, хотела что-то сказать и не сказала.
Маша протянула руку и поправила ему подвёрнутый рукав синей куртки. Отогнула край, подвернула заново, ровнее.
— Рисовать будешь? — спросила она.
Серёжа кивнул.
Она взяла с подоконника бумагу и мелки, усадила его за низкий столик, сама села на соседний стульчик — колени выше столешницы. Серёжа взял мелок. Чёрный. Взял неправильно, в кулак, как берут маленькие, и Савина видела, что он сначала попробовал взять иначе, пальцами, и мелок выскользнул. Тогда он взял в кулак.
Он рисовал долго. Линии шли криво, мелок крошился. Маша сидела рядом, не помогала, не подсказывала. Когда он останавливался, она говорила:
— Дом.
Он кивал.
— Крыша. Это над дверью — что? Навес. Над крыльцом. Да?
Кивок.
— Это река. За домом.
Кивок. Он взял синий мелок и провёл по низу листа волнистую линию. Потом снова чёрный. Нарисовал рядом с домом фигуру: палочки, круг головы. Сбоку от головы — длинную черту вниз, почти до пояса.
— Коса, — сказала Маша. Тихо.
Серёжа кивнул. Он склонился над листом и начал что-то пририсовывать к косе: маленький знак на конце, поперёк. Бант, ленту, что-то, что было для него важно. Мелок поехал. Черта ушла в сторону, через всё лицо фигуры, жирная, чёрная.
Серёжа замер.
Потом ударил мелком по столу. Мелок сломался пополам. Он ударил обломком ещё раз, и ещё, и обломок раскрошился, и он бил уже кулаком по столу, по листу, по испорченной фигуре, молча, с таким лицом, что его мать вскочила с дивана.
Маша не вскочила. Она положила ладонь на стол рядом с его кулаком. Не на кулак — рядом.
Серёжа остановился. Тяжело дышал. Посмотрел на её ладонь, потом на свой кулак. Разжал.
— Дай, — сказал он. Хрипло. — Другой.
Маша взяла с подоконника чистый лист и положила перед ним. Он смёл крошки мелка ребром ладони, как сметают со стола после еды. Взял новый мелок. Нарисовал снова: дом, крыша, навес, синяя линия реки. Фигура с косой. На конце косы — короткую черту. Медленно, сжав мелок так, что побелели костяшки. На этот раз получилось.