Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 8)
Перечитала. Исправила «устанавливается» на «не установлено». Потом вернула обратно. Справка для области должна была заканчиваться глаголом в настоящем времени.
Потом она открыла свою рабочую тетрадь — не протокол, не справку, свою — на чистой странице и написала сверху:
Подумала и подчеркнула вопросительный знак.
Ниже, отдельно, она написала:
И первой строкой:
Второй:
Без седативных шестнадцать человек пять суток не держат. Без связывания — тоже. Значит, держали по-другому. Угрозой. Обманом. Значит, кто-то говорил с ними пять суток и добился того, что они вышли из автобуса молча и пошли по разным машинам, не держась за руки. Модель усложнялась, но держалась. Модели всегда сначала усложняются.
Она написала третьей строкой:
Потом поставила под этим черту и оставила лист пустым до конца страницы.
Без пяти три телефон лежал рядом с тетрадью экраном вверх. Она посмотрела на него. В три он не зазвонил. Мост на четырнадцатом километре стоял пустой, и ни у кого больше не было причины стоять на нём ночью.
Она выключила лампу и ещё долго сидела в темноте, пока не поняла, что ждёт звонка.
Глава 5
Савина приехала в больницу в половине восьмого, раньше, чем договаривалась с психологом, потому что хотела посмотреть на отделение до того, как оно проснётся.
Детское отделение просыпалось в семь. К половине восьмого по коридору уже катили тележку с градусниками, из процедурной пахло спиртом, а у сестринского поста стоял дежурный педиатр, молодой, с красными от бессонницы глазами, и писал в листе назначений. Медсестра рядом раскладывала по стаканчикам утренние таблетки.
Савина встала у окна в конце коридора, в стороне, где её не было видно с поста. Она так делала на любом месте происшествия: сначала постоять, потом спрашивать.
Из дальней палаты вышла Маша Орлова. В больничном халате поверх рубашки, в серых тапочках с помпонами. Волосы туго собраны. Она шла к умывальной и, проходя мимо поста, замедлилась. Не остановилась — замедлилась, как замедляются у витрины. Посмотрела на лист, в котором писал врач. Прошла ещё два шага.
Вернулась.
— Извините, — сказала она. — У Савельева вес не тот.
Врач поднял голову. Посмотрел на неё сверху вниз, не сразу понимая, откуда голос.
— Что?
— Вы написали тридцать восемь. Он двадцать восемь. Ему десять лет, он маленький. — Она показала пальцем на строчку, не касаясь листа. — Посмотрите в карте приёмного, его в субботу взвешивали.
Врач посмотрел на лист. Потом на неё. Потом взял со стойки карту, полистал. Савина видела, как у него меняется лицо: от раздражения к чему-то, что он не успел спрятать.
— Двадцать восемь, — сказал он медсестре. — Переделай, Галь. Я с приёмного переписал, у них там…
Он не договорил. Медсестра забрала один из стаканчиков и стала пересчитывать.
— Спасибо, — сказал врач Маше. Неуверенно.
— Пожалуйста, — сказала Маша. — У него с ночи температура?
— Тридцать восемь и два.
— Горло смотрели?
Врач открыл рот и закрыл. Маша кивнула и пошла к умывальной.
Савина подошла к посту, когда за девочкой закрылась дверь.
— Галина… простите, как вас?
— Петровна.
— Галина Петровна. Запишите, пожалуйста, что сейчас было. Время, что сказала, что вы исправили. Мне для дела.
Медсестра посмотрела на неё, на врача. Врач всё ещё держал карту открытой.
— Она по почерку прочла, — сказал он. — Вверх ногами. Я так пишу, что сам не всегда…
— Запишите, — повторила Савина.
* * *
Беседа была назначена на два. Психолог, Лаптева, женщина за пятьдесят с мягким тихим голосом, пришла заранее и переставила мебель в ординаторской так, чтобы никто ни на кого не смотрел через стол: три стула полукругом, четвёртый сбоку, низкий столик с водой и печеньем. Ольга Орлова села на четвёртый. Её позвали как законного представителя, и она пришла в пиджаке, как на родительское собрание, и держала сумку на коленях обеими руками.
Маша вошла, оглядела комнату и села на тот стул, который стоял ближе к окну. Не на тот, который ей приготовили.
Лаптева начала издалека. Как спится. Что снится. Не болит ли что. Маша отвечала коротко и вежливо: нормально, ничего, нет. Потом Лаптева спросила, что она помнит про понедельник, и Маша сказала: «Помню. Мы ехали в лагерь. Шёл дождь». Лаптева спросила, что было потом.
Маша посмотрела на мать. Ольга сидела очень прямо.
— Мам, — сказала Маша. — Ты можешь выйти, если захочешь. Это ничего.
— Я останусь, — сказала Ольга.
— Хорошо. — Маша повернулась к Савиной. Не к психологу — к ней. — Вы ведь уже говорили с Гариным.
— Говорила.
— Тогда вы знаете, что я скажу.
— Я хочу услышать от тебя.
Маша сидела, положив руки на колени ладонями вниз. Савина видела такие руки на допросах у людей, которые давно решили, что скажут, и теперь просто ждут своей очереди.
— Мы были там тридцать семь лет, — сказала Маша. — Примерно. Я понимаю, как это звучит.
Ольга не пошевелилась. Только сумка у неё на коленях чуть сдвинулась, и она поправила её.
— Где — там? — спросила Савина.
— Я не знаю, где. Мы так и не узнали. Лес похожий. Река похожая. Солнце другое. Там жили люди до нас. Их не было, когда мы пришли. Остались дома. Вещи.
— Как вы считали годы?
— Сначала зарубками. Потом Вера Павловна сделала календарь. Потом я вела.
— Ты вела календарь.
— Я много чего вела.
Лаптева мягко вмешалась:
— Маша, а сколько тебе лет?
Пауза. Не долгая. Секунды три. Савина смотрела на девочку и видела, как та выбирает, и видела, что выбирает она не ответ, а то, какой ответ будет правильным в этой комнате.
— Двенадцать, — сказала Маша.