Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 10)
Он отложил мелок. Посмотрел на рисунок. Потом поднял голову и посмотрел на Машу.
— А Лиза? — сказал он.
Маша не ответила.
Савина видела её руки: они лежали на коленях и остановились. Не дёрнулись, не сжались — остановились. Лицо у неё ничего не выражало. Она смотрела на мальчика, и мальчик смотрел на неё, и никто из двоих не отводил глаз.
— Какая Лиза, зайчик? — спросила Ковалёва с дивана. Голос у неё дрожал. — У вас в садике Лиза? Лиза Маркова?
Серёжа не обернулся на мать. Он ждал ответа от Маши. Маша молчала.
Прошло, может быть, полминуты. Потом Серёжа опустил голову и стал смотреть на рисунок.
Маша взяла испорченный первый лист. Аккуратно сложила его вчетверо, по линиям, ровно. Повернулась к Ковалёвой:
— Можно я возьму?
— Это же… — Ковалёва не понимала. — Это испорченный. Возьми хороший.
— Хороший пусть у него, — сказала Маша. — Можно этот?
Ковалёва кивнула.
Маша убрала сложенный лист в карман халата. Встала. Положила руку Серёже на голову, ненадолго, и пошла к двери. В дверях не обернулась.
Серёжа смотрел в рисунок. На мать он не посмотрел.
* * *
Савина вышла из отделения в половине шестого, дошла до машины и вернулась. Села в коридоре, в конце, у окна, на то же место, где стояла утром. Медсестра Галина Петровна покосилась на неё с поста и ничего не сказала.
Она открыла тетрадь. Под «Не объясняет:» было уже семь строк. Она не стала добавлять восьмую. Открыла новую страницу и написала:
Подумала и дописала:
Ниже:
Ниже, отдельно, мелко:
Она закрыла тетрадь и посидела с закрытыми глазами. Версия держалась. Двенадцатилетняя девочка, которую пять дней готовили, могла выучить «тридцать семь лет», «геологов», «журнал». Могла выучить даже вес Савельева — если ей его назвали. Трёхлетний мальчик мог выучить слово «Лиза». Всё это можно было выучить.
Нельзя было выучить, как девочка складывает лист вчетверо. Савина не знала, почему её зацепило именно это. Она не стала записывать.
В девять вечера в отделении погасили верхний свет, оставили дежурный. Коридор стал длинным и жёлтым. Савина собиралась уходить, когда из дальней палаты вышла Маша.
Девочка была в халате и тапочках. Она шла по коридору медленно, вдоль дверей. У первой двери — палата Гарина — остановилась и постучала. Костяшкой, дважды. Не громко. Не открыла. Постояла.
Из-за двери стукнули в ответ. Один раз.
Маша пошла дальше.
Следующая дверь — Рощины, сёстры вместе с матерью. Два удара. Пауза. Изнутри — один.
Следующая — Савельев. Два удара. Пауза. Тишина. Маша постояла дольше, секунд десять. Пошла дальше.
Ветров. Два удара. Один в ответ — сразу, без паузы. За дверью ждали.
Литвиновы. Два. Один.
Данилов. Два удара. Тишина. Маша стояла у этой двери долго. Савина видела её спину и опущенные плечи. Потом девочка положила ладонь на дверь — плашмя, на секунду, — убрала и пошла дальше.
Галина Петровна вышла из-за поста.
— Каждый вечер, — сказала она Савиной вполголоса. — С понедельника. В девять. Мы сначала гоняли, потом бросили. Она тихо. Никого не будит. Постучит и уходит.
— А они отвечают?
— Кто как, — сказала медсестра. — Я не прислушивалась.
Савина прислушивалась.
Последней по коридору была палата Ковалёвых. Мать с сыном. Маша остановилась перед ней, постучала дважды и встала.
Тишина. Пять секунд. Десять.
Потом изнутри, низко, у самого пола — на той высоте, где у двери кончается краска и начинается плинтус, — раздался стук. Слабый, неловкий. Один раз. Так стучит ладонью маленький ребёнок, который ещё не умеет стучать костяшками.
Маша постояла. Повернулась и пошла обратно, в свою палату, мимо всех дверей, не глядя ни на одну.
Глава 6
Первые сведения лежали в отдельной папке. Савина собрала их в воскресенье — из рапортов, из листков, которые медики и сотрудники заполняли в машинах и в приёмном, из записей ночных сестёр. Ничего не спрашивать, записывать дословно, со временем — так она велела, и они записали. Почерки были разные, некоторые не разобрать. Она переписала всё в один лист, по алфавиту, и в среду утром, перед первой подробной беседой, перечитала его ещё раз.
Шестнадцать строк. Она читала их как опись вещей, найденных при трупе: каждая отдельно ничего не значит, вместе — почти рисунок.
Почти.