Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 12)

Пауза. Длиннее.

— Он мой муж, — сказала Соня.

Отец не шевельнулся. Только рука на спинке стула стала другой. Савина видела это по костяшкам.

— Был, — сказала Соня. — Там. С пятнадцатого года. — Она смотрела на Савину, не на отца. — Вам Гарин рассказал про семнадцатый?

— Рассказал.

— Тогда вы знаете, — сказала Соня.

— Я знаю, что сказал Гарин. Я хочу знать, что скажешь ты.

Соня молчала долго. Савина ждала. Она умела ждать, и девочка, кажется, это поняла.

— Его казнили за кражу, — сказала Соня. — Банки с тушёнкой. Был голод. Он не крал.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Кто крал?

Соня посмотрела на отца. Не долго — на мгновение. Отец этого не заметил: он смотрел на дочь, но на её лицо, а не туда, куда она смотрела. Потом Соня снова повернулась к Савиной.

— Я сейчас не буду про это, — сказала она.

Савина записала. Не слова — паузу, и куда девочка посмотрела.

— У вас были дети?

— Сын. Илья. Ему был год, когда Игоря… — Она остановилась на полуслове. — Ему двадцать один. Был двадцать один, когда мы уходили. Он остался.

Отец убрал руку со спинки стула и закрыл ею глаза.

— Соня, — сказала Савина. — Ковалёв Серёжа вчера спросил у Маши Орловой: «А Лиза?» Ты знаешь, кто такая Лиза?

Пауза. Самая длинная за всю беседу.

— Машина дочь, — сказала Соня.

— Где она?

— Спросите у Маши.

— Я спрашиваю у тебя.

— Я знаю, — сказала Соня. — Спросите у Маши. Это её.

И больше ничего не сказала.

После беседы Савина вышла в коридор и увидела отца Сони у окна. Он стоял с незажжённой сигаретой в зубах. Увидел её, вынул сигарету, повертел.

— Ей десять, — сказал он. — Она в четвёртом классе дробей боялась. Плакала над ними. Я ей объяснял до ночи.

Он убрал сигарету обратно в карман.

— Она меня сегодня утром спросила, не болит ли у меня поясница. Говорит: ты всегда так встаёшь, когда поясница. Я ей не рассказывал про поясницу. Никогда. Она откуда знает?

— Вы так встаёте, — сказала Савина. — Она видела.

— Пять дней не видела, — сказал он. — А до этого не замечала. Десять лет не замечала.

* * *

Днём в пятницу позвонил отец Гарина. Сам, без вызова. Савина сначала не поняла, кто это.

— Я по делу, — сказал он. — Вы сказали, если что — звонить.

— Слушаю.

— Я ему вчера пакет передал. Еду, вещи. Пакет был на ручках, завязан. Я сегодня прихожу забирать пустой, а он ручки связал. Вот так.

Пауза. Савина слышала, как он дышит.

— Как — так?

— Это узел, — сказал он. — Строительный. Таким на высоте страховку вяжут. Я его три года учился вязать, когда в бригаду пришёл. С закрытыми глазами чтоб. Он завязал за секунду. Я спрашиваю: «Где научился?» Он говорит: «Ты учил». Я его не учил. Ему четырнадцать лет, на кой ему узлы.

— Пакет сохранили?

— Сохранил, — сказал отец Гарина. — Не развязывал.

— Привезите, пожалуйста. Не развязывайте.

Он привёз через час. Савина сфотографировала узел с трёх сторон и положила пакет в коробку с другими предметами, которые ещё не знала, как назвать.

* * *

Толю Мурова она видела в пятницу в четыре.

Его мать, худая, с короткой мальчишеской стрижкой, сидела рядом и держала его за руку. Толе было восемь. Он был мелкий для своих лет, светлый, с оттопыренными ушами, и сидел на стуле, поджав одну ногу под себя. С ним Савина говорила медленнее, чем с остальными. Лаптева сидела ближе обычного.

Он помнил понедельник: дождь, автобус, Витька сзади дёргал за капюшон. Помнил лес. Помнил дома геологов и как они с Витькой нашли там ржавый мотоцикл без колёс и играли в мотоциклистов. Помнил первую зиму. Помнил снег — «столько, сколько тут не бывает, по пояс Вере Павловне». Помнил сарай, где все спали вповалку и где Палыч топил печку и пел.

Дальше было лето.

— Мы на реку пошли, — сказал Толя. — Там мостки были. Старые, от геологов ещё. Я с краю стоял. Там доска.

Он замолчал. Мать сжала его руку.

— Доска, — повторил он. — А потом вода. Холодная. А потом автобус.

— Что было между водой и автобусом?

— Ничего, — сказал Толя. — Вода. Потом автобус. И все старые.

— Кто старые?

— Все. — Он посмотрел на Савину удивлённо: она спросила глупость. — Лёшка, Машка, все. Они в автобусе такие же, а смотрят по-старому. Как взрослые. Лёшка на меня смотрел и плакал. Вот так.

Он показал, как плакал Лёшка: открыл глаза широко и не моргал.

Савина сказала — мягко, ровно, как говорят про погоду:

— Толя. Тебе говорит что-нибудь такая фраза: «Не быть Толей у воды»?

Он смотрел на неё. Мать перестала дышать.

— Не, — сказал Толя. — Это чего?

— Ты такого не слышал?

— Не. — Он помотал головой. Потом остановился. Подумал. Посмотрел на мать, потом снова на Савину. — Это про меня?

Лаптева коснулась руки Савиной.

— Достаточно, — сказала она тихо. — Ирина Сергеевна. На сегодня достаточно.