Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 14)

Маша не ответила. Он ждал. Она сидела, обхватив колени, и он видел её профиль на фоне серого неба: подбородок, царапина на скуле, которая за три дня почти зажила. Двенадцать лет.

— Ты Лену Сорокину видел? — спросила она. — Палыча дочку.

— Видел. В воскресенье.

— Как она?

— Нормально. Устала.

— Она с ним разговаривает?

— Он с ней не очень.

— Ты ей скажи, — сказала она. — Если увидишь. Что он не потому, что не хочет. Пусть она его не трогает пока. Пусть просто сидит рядом. Он сам начнёт.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказала Маша. — Скажешь?

— Скажу.

— А ты спал?

— Спал.

— Сколько?

— Пять часов.

Она посмотрела на него внимательно. Тем взглядом, с ботинок на лицо.

— Три, — сказала она. — Ты врёшь, когда говоришь цифру сразу. Когда правда — ты считаешь.

Он хотел засмеяться и не смог.

* * *

Около полудня по отделению прошла старшая медсестра с пачкой бумаг и громко, на весь коридор, объявила, что вещи детей из камеры хранения выдают родителям под роспись. Окно на первом этаже, до трёх. Одежда, обувь. Всё, что было на них в субботу. Рюкзаки и телефоны изъяты следствием, по ним вопросы к следователю.

Орлов спустился, когда очередь у окна уже рассосалась. За окном сидела пожилая санитарка в очках на цепочке и сверяла фамилии со списком. Перед ней на полу стояли прозрачные пакеты, в каждом — свёрнутая одежда и бумажка с фамилией, приколотая скрепкой.

У окна стояла мать Гриши Ветрова. Светлый плащ, аккуратная причёска. В руках — пакет с надписью «Ветров Г.». Она расписывалась в журнале и всё не могла расписаться: ручка не писала, она трясла её, пробовала на ладони, снова трясла.

Орлов достал из кармана свою и протянул.

— Спасибо. — Она взяла, не глядя на него. Расписалась. Вернула. Потом посмотрела. — Вы… Орлов? Машин папа?

— Да.

— Я вас по телевизору видела. В среду. Вы там на мосту стояли.

— Я там стоял, — согласился он.

Она прижала пакет к груди обеими руками.

— Нина Владимировна, — сказала она. — Ветрова.

Он расписался за Машины вещи. Санитарка выдала ему пакет: летняя куртка, джинсы, футболка с эмблемой лагеря, кроссовки, носки. Он взял пакет и почувствовал запах сквозь полиэтилен. Порошок. Тот самый, Ольгин, с лавандой, который Маша ненавидела и требовала другой, а Ольга покупала этот, потому что он дешевле.

Пять дней. Тот же запах.

Он стоял и держал пакет и не знал, что ему делать с этим запахом. Его нельзя было записать.

— Вы на машине? — спросила Нина Владимировна. Она стояла у выхода и смотрела на дождь. Дождь пошёл час назад, мелкий, частый. — Простите. Я на автобусе. А он через сорок минут, а у меня зонта нет, и я…

— Довезу, — сказал он. — Куда?

— Это далеко. На Садовую. За переездом.

— Довезу.

* * *

Она села на переднее сиденье, пакет положила назад. Пристегнулась. Он выехал со двора и повернул к переезду. Дворники ходили по стеклу медленно, со скрипом — резину надо было менять ещё в августе.

Нина Владимировна молчала два квартала. Потом сказала:

— Вы его видели? Гришу?

— В субботу. На мосту.

— Он вам что-нибудь говорил?

— Нет.

— Мне тоже, — сказала она. — Почти ничего. «Да, мам». «Нет, мам». «Спасибо». Он раньше не говорил «спасибо». Я его учила, учила. Он не говорил. А теперь — всё время.

Она замолчала. Он вёл машину.

— Вчера, — сказала она, — он меня спросил, есть ли у меня кто-нибудь. Мужчина. Вот так прямо. Посмотрел и спросил: «У тебя кто-то есть?» Одиннадцать лет. Я говорю: «Гриша, ты что». А он: «Ты одна не надо. Тебе тяжело одной».

Она отвернулась к окну.

— Я одна с ним с двух лет. Мне никогда не было тяжело. Я ему так и сказала. А он посмотрел на меня… Я не знаю, как сказать. Как будто я ему врала, а он знал и не стал спорить.

Орлов ничего не сказал. Он вспомнил Ольгу ночью: «Как будто я перепутала, где ложки, а она не говорит».

— Пакет, — сказала Нина Владимировна. — Я его понюхала там, в коридоре. Вы будете смеяться.

— Не буду.

— Это мой порошок. Я ему в воскресенье всё стирала, перед лагерем. Куртку, штаны. И оно так и пахнет. Как вчера.

— Машино тоже, — сказал он.

Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу.

— Пять дней, — сказала она. — В лесу. В дожде. Где они были, что от них даже ничем не пахнет?

Он не ответил. Он не знал.

* * *

Садовая была улицей частных домов за железной дорогой: заборы из профлиста, яблони над заборами, собаки. Дом Ветровых стоял в конце, маленький, обшитый белым сайдингом, с аккуратным палисадником. Во дворе — сарай с новой дверью и старой крышей. На крыльце — резиновые сапоги, большие и маленькие, рядом.

Нина Владимировна отстегнулась.

— Спасибо вам. Вы зайдёте? Я чай…

— Нет, мне назад.

— Конечно. — Она открыла дверь, вышла под дождь, открыла заднюю. Наклонилась за пакетом. Пакет зацепился за что-то — за ремень безопасности, за край сиденья, — она дёрнула, и он вылез, перекошенный, с расползшимся верхом. Из горловины выглянул рукав куртки. Она запихнула рукав обратно, прижала пакет к груди и побежала по дорожке к крыльцу, пригибаясь под дождём, хотя это не помогало.

На крыльце обернулась, махнула ему рукой. Дверь закрылась.

Он посидел немного. Дождь стучал по крыше. В окне дома зажёгся свет — на кухне, судя по занавеске в клетку.

Он потянулся назад, чтобы поправить сползший на пол коврик, и увидел бумагу.