Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 15)
Сложенный лист. Маленький, в ладонь. Лежал на полу за пассажирским сиденьем, у самого порожка, там, где Нина Владимировна дёргала пакет. Выпал из куртки, когда пакет порвался. Орлов знал это так же, как знал, что вещи на месте происшествия падают не случайно, а туда, куда их уронили.
Он поднял лист.
Бумага была плотная и шершавая на ощупь, желтоватая, с ломкими краями. На сгибах она уже начала протираться, светлела. Он развернул её осторожно, двумя руками, как разворачивают старую карту.
Рисунок.
Четыре фигуры в ряд и солнце над ними. Рисовали углём — палец, которым он придержал край, стал серым. Уголь был свежий, мазался. Фигуры были простые, но не детские: он это увидел сразу и не смог бы объяснить почему. Не палка-палка-огуречик. Плечи. Наклон головы у одной фигуры — чуть вбок, так наклоняют голову, когда слушают. Самая высокая фигура слева. Рядом пониже — с длинными волосами. Потом ещё одна, почти с высокую ростом. Потом совсем небольшая, справа, с чем-то в руке — палка или лук, он не разобрал. Солнце было закрашено красным. Не мелком — чем-то бурым, неровным, похожим на глину.
Внизу, в правом углу, подпись. Углём, твёрдым взрослым почерком, с наклоном вправо:
Он перевернул лист. На обороте, бледно, едва видно, — типографская разлиновка. Тонкие линии в клетку, как в старых бланках. По верхнему краю — обрывок печатного заголовка, сохранились только несколько букв в середине: «…ЛЕВОЙ…». Шрифт был старый. Такой он видел в архиве, в делах шестидесятых, а может, и раньше. Он не знал. Он не разбирался в шрифтах.
Артём.
Он прогнал в голове список. Шестнадцать имён. Он знал их наизусть так же, как Савина: пять дней он смотрел на ту же доску. Алексей, Анастасия, Анатолий, Вера, Виктор, Григорий, Дарья, Игорь, Ксения, Мария, Олег, Павел, Сергей, Софья, Степан, Юлия.
Артёма не было.
Он сидел в машине под дождём, у дома Ветровых, с листом на коленях. Свет на кухне за клетчатой занавеской горел ровно. За занавеской кто-то прошёл — силуэт, плечо, поправленная прядь.
Он знал, что должен сделать. Это не требовало размышлений. Предмет, найденный при обстоятельствах, относящихся к расследуемому событию, — Савиной. С описанием: где, когда, при ком. Она бы подшила, оформила, отправила на исследование. Бумагу, уголь, бурую краску. Почерк. Он бы дал объяснение. Через неделю пришло бы заключение. Что-нибудь про возраст бумаги, про состав. Через две его прочитали бы в Москве.
Или: подойти и постучать в дверь. «Нина Владимировна, у вас выпало». Она бы взяла, поблагодарила, положила обратно в карман сыновней куртки. Сын бы обрадовался. Это было его.
Он смотрел на свет в окне.
Он думал о женщине с портфелем у «Камри». О том, как она смотрела на окна больницы. О словах Колесникова — «уникальный случай». О том, как работают такие вещи, когда в них приходят люди из института: сначала обследование, потом наблюдение, потом перевод в специализированное отделение, потому что районная больница не справляется. Потом Москва. Потом закрытый корпус, куда родителей пускают по пятницам. Он такое видел один раз, восемь лет назад, с мальчиком из Заречного, который поджигал сараи и разговаривал с собакой. Мальчика забрали на обследование на месяц. Мать ездила к нему три года.
Рисунок на старой бумаге. Подпись человека, которого нет в списке. Уголь, который мажет палец.
Если этот лист попадёт в дело, детей разберут по кабинетам. Всех. Машу первой — она говорит лучше всех, они это быстро поймут.
Он сложил лист по старым сгибам. Медленно, чтобы не сломать. Положил во внутренний карман куртки, где носил удостоверение.
И завёл мотор.
* * *
Дома никого не было. Ольга писала в шесть: задержусь до восьми, отчёт. Он прошёл в кухню, не снимая куртки, открыл ящик стола и достал карту — ту самую, сложенную вчетверо, с квадратами прочёсывания и чёрным крестом у моста. Под картой лежала прозрачная папка-файл, в которой он всю неделю носил ориентировки. Он вынул ориентировки, положил на стол.
Достал лист из кармана. Не развернул. Вложил в файл. Положил файл в ящик. Сверху — карту.
Закрыл ящик.
Он стоял у стола и смотрел на свои руки. Указательный палец правой был серым от угля. Он пошёл в ванную и долго мыл руки, с мылом, щёткой для ногтей, пока палец не стал красным.
* * *
Нина Владимировна позвонила в половине девятого. Ольга уже пришла, разогревала ужин. Он увидел незнакомый номер и вышел в коридор.
— Андрей Николаевич? Это Ветрова. Извините, что поздно. Вы мне номер дали, когда…
— Да. Слушаю.
— Я понимаю, это глупость. Я сейчас от Гриши. Я ему сказала, что вещи забрала, что постираю. А он… — Она замолчала. Он слышал, как она дышит. — Он спросил про куртку. Есть ли в кармане бумажка. Листок, сложенный. Я пришла домой, всё перерыла. Нет ничего. Я подумала — может, у вас в машине? Когда пакет порвался?
— Не видел, — сказал Орлов.
— Посмотрите, пожалуйста. Я понимаю, что это глупость. Просто он так…
— Сейчас посмотрю.
Он постоял в коридоре с телефоном у уха. Досчитал до двадцати. Ольга на кухне звякнула крышкой кастрюли.
— Нет, — сказал он. — Ничего нет. Я посмотрел.
— Да, — сказала Нина Владимировна. — Конечно. Спасибо. Простите.
Она не отключалась.
— Он плакал, — сказала она. — Когда я сказала, что не нашла. Он с субботы не плакал. Ни разу. А тут лёг лицом к стене и… Я его таким не видела. Никогда. Он даже маленький так не плакал.
— Может, ещё найдётся, — сказал Орлов. — В больнице. В камере хранения.
— Может, — сказала она. — Спасибо вам. Спокойной ночи.
Он опустил телефон.
Из кухни вышла Ольга с полотенцем в руках.
— Кто это?
— Ветрова. Мать Гриши. Спрашивала, не выпало ли что-то в машине. Я её подвозил.
— Выпало?
— Нет, — сказал он.
Ольга посмотрела на него. Потом на его руку — правую, с красным, отмытым до ссадины пальцем. Он убрал руку в карман.
— Ужинать, — сказала Ольга. — Остынет.
Он пошёл за ней на кухню. Сел на своё место. Ящик стола, где лежала карта, был у его левого колена. Он ел, не чувствуя вкуса, и всё время чувствовал этот ящик коленом, хотя не касался его.
Часть вторая. Размещение
Глава 8
Кардиолог была маленькая, сухая, в очках на кончике носа. Говорила она не со Стёпой, а с отцом, поверх Стёпиной головы, как говорят при ребёнке про погоду: всё равно не поймёт.
— Порок тот же, — сказала она. — Вот выписка из вашей поликлиники, вот наше. Размеры те же. Ничего не изменилось. Это хорошо.
— А что должно было измениться? — спросил отец.
Кардиолог посмотрела на него поверх очков.
— Ничего, — сказала она. — Пять дней. Я просто сравнила.
Отец держал на коленях Стёпину куртку и всё время разглаживал её ладонью, хотя на ней не было складок.
— В Самару на консультацию, как и планировали. Нагрузки ограничить, физкультура — по справке. Бег, подъёмы, тяжести — нельзя. Будет одышка, будет колоть — сразу к врачу. Он у вас знает, где колет?
— Знаю, — сказал Стёпа.
Кардиолог впервые на него посмотрела.
— И где?
Он показал. Не пальцем — ладонью, плашмя, слева и ниже, чем показывают дети, которые видели сердце на картинке. Там, где оно на самом деле.
— Когда колет, — сказал он, — надо сесть. Не лечь. Сесть и не говорить. До ста посчитать. Потом можно идти.
— Это тебе кто сказал?