Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 17)
— Здешний видел? За линией.
— Видел.
Здешний элеватор был виден из окна их кухни, если встать у плиты. Стёпа видел его всю жизнь — эту, первую, двенадцать лет — и ни разу о нём не думал.
— Похож, — сказал Олег.
— Похож.
Олег сказал, глядя на пустую уже стоянку:
— Я схожу. Посмотрю.
— Зачем?
Олег пожал плечами.
— Тут, может, надо всё сказать, — сказал он. — Пока можно.
И посмотрел на Стёпу. Прямо, коротко.
Стёпа почувствовал, как сердце дёрнулось. Не там, где колет, — выше, под горлом. Он ничего не ответил. Олег кивнул и ушёл в холл, к своей матери.
* * *
Элеватор стоял у старой ветки за лагерем геологов — такой же, как здешний, только без забора.
В седьмом году Палыч послал их за железом. На элеваторе были рельсы, скобы, лестничные пролёты — то, что можно было отогнуть, отбить и утащить в кузницу. Пошли вчетвером: Олег, он у Палыча был в подмастерьях, Витька, Лёшка и Стёпа. Гришка увязался пятым, тащить волокушу.
Олег с Витькой полезли наверх, на галерею — там висел трос, хороший, стальной. Стёпа с Лёшкой и Гришкой остались внизу, грузили на волокушу то, что успели отбить. Сверху был слышен смех. Витьке было семнадцать, Олегу двадцать, и они там, наверху, затеяли что-то своё, старое, с первого лета, — кто дальше перегнётся через перила. Стёпа слышал, как Витька кричит: «Смотри! Смотри, говорю!»
Потом Витька перестал кричать.
Стёпа не видел, как он падал. Он услышал. Звук был короткий и тупой, как когда роняют мешок с зерном на утоптанный пол. Он побежал раньше, чем понял, на что бежит.
Витька лежал на бетоне у основания галереи, на боку, одна рука под головой. Стёпа упал рядом на колени и взял его голову в ладони — не надо было трогать, он потом узнал, что не надо, — и держал, и звал, и Витька смотрел на него и мимо него, и больше никуда не смотрел.
Олег спустился по лестнице. Белый. Встал над ними. Губы у него двигались.
— Сам, — сказал Олег. — Перегнулся. Я ему кричал.
Лёшка уже бежал в посёлок за Машкой. Машке было девятнадцать, она второй год сидела над книгами Веры Павловны и бинтовала всем всё. Она прибежала через двадцать минут с сумкой, упала на колени рядом со Стёпой, приложила пальцы к Витькиной шее, подержала. Потом убрала пальцы и сказала: «Всё». Сказала тихо, не им — себе.
Потом прибежала Вера Павловна. Олег стоял у лестницы и смотрел в землю.
Стёпа ему поверил. Олег никогда не врал. Это все знали: Олег мог промолчать, но врать — нет.
* * *
Квартира отца была на пятом этаже панельного дома у переезда. Две комнаты. В одной — отцовский диван и телевизор. В другой — две кровати вдоль стен, его и Сонина. Над Сониной — полка с куклами в пластиковых коробках, которые никто не открывал. Над его — плакат «Крыльев Советов», прошлогодний состав. Он не помнил, кто там на нём. Помнил, что любил.
Соня поставила пакет у своей кровати и стала разбирать. Майки — квадратом — на полку в шкафу. Носки — парой.
Стёпа сел на свою кровать. Посидел.
Марку было двадцать три. Алле — двадцать. У Марка с Фёклой рос Тихон, ему был год, он уже ходил, держась за лавку, и всё время падал на попу и не плакал. У Аллы с Артёмом — дочь, Агафья, ей было три месяца. Стёпа сделал ей люльку из берёзы. Повесил под потолок на кованый крюк, который выпросил у Палыча.
Здесь, на кровати, где он спал до восьмого сентября, у него не было ни одного их предмета. Ни ниточки. Он подумал, что надо было взять что-нибудь. Хоть что-нибудь. Хоть пуговицу. Он не взял, потому что они шли все вместе: Алла несла Агафью, Марк — Тихона, и брать что-то на память было не от кого.
Он перестал об этом думать. Встал и снял с полки коробку «Лего», которую собирал в августе. Подержал. Поставил на шкаф, повыше, где не видно.
* * *
Вечером он позвонил с папиного телефона. Ответила мать Рощиных, позвала. Он слышал, как Настя идёт к трубке, как шлёпают тапки.
— Ну? — сказала Настя.
— Ну.
— Таблетку выпил?
— Выпил.
— Ксенька спит?
— Спит. — Настя помолчала. — Я считаю.
Он понял, что считает она не таблетки.
— Не считай. Она здорова. Врачи смотрели.
— Знаю, — сказала Настя. — Всё равно считаю.
Он ничего не сказал. Слышал, как она дышит. Так они могли молчать там часами, за работой — она за станком, он у печки с ножом и деревяшкой.
— Спокойной ночи, Стёп, — сказала Настя.
— Спокойной ночи.
* * *
Отец заглянул в комнату в одиннадцать. Соня уже спала, отвернувшись к стене, ровно, тихо. Стёпа стоял у окна.
— Ложись, сынок.
— Сейчас.
Отец постоял в дверях. Хотел, видно, что-то сказать. Не сказал. Ушёл к себе, и через стенку Стёпа услышал, как скрипнул диван.
Он лёг. Кровать была его, по росту, а он всё равно вытянул ноги, ожидая, что ступни повиснут над краем, как висели там тридцать лет на любой лавке. Не повисли. До спинки оставалось ещё сантиметров двадцать. Он лежал и шевелил пальцами в этой пустоте.
Олег на крыльце сказал: тут, может, надо всё сказать. Пока можно. Сказал и посмотрел на него.
Стёпа лежал на спине и думал, что Олег знает. Что Олег в тринадцатом году видел его у кладовой геологов, ночью, с мешком. Когда Настю выворачивало от всего, кроме мяса, и она была на третьем месяце, а неприкосновенный запас лежал в кладовой нетронутый, двадцать банок, и никто не считал. Что Олег видел — и молчал двадцать четыре года. И теперь, здесь, где всё можно заново, решил сказать.
Стёпа положил ладонь на грудь, слева и ниже, и стал считать.
Он считал до утра. Об элеваторе он не подумал ни разу.
Глава 9
Даша проснулась в пять, как просыпалась последние тридцать лет, и сначала не поняла, почему потолок так близко.
Потом поняла. Потолок был обычный. Это она лежала на втором ярусе.
Кровать купили, когда ей было семь, — двухъярусную, «на вырост»: внизу — место для гостей, наверху — её. Она любила лезть туда по лесенке. Сейчас она лежала, глядя в побелку в тридцати сантиметрах от лица, и слушала, как за стеной спит мать. Мать дышала тяжело, с присвистом. Она всегда так дышала, когда уставала. Даша этого не помнила. Она вспомнила это только вчера ночью, когда услышала, — и лежала потом до рассвета, потому что звук был знакомый, а память о нём — нет.
Она спустилась по лесенке. Ступеньки были узкие, нога соскользнула, и она проехала последние две, ударившись коленом. Посидела на полу. Потёрла колено. Оно было маленькое и острое, и болело по-детски — сильно и сразу.
Кукла лежала на подушке нижнего яруса, лицом в потолок. Вышитые глаза, серое платье из льна, коса из распущенной верёвки. Даша поправила на ней подол.
* * *
На кухне она зажгла газ и достала сковородку. Сковородка была чугунная, бабушкина, тяжёлая. Даша подняла её двумя руками и всё равно чуть не уронила — кисти не держали. Она поставила сковородку на конфорку, отдышалась.
В холодильнике был творог. Мать купила его вчера, два килограмма, сразу, и Даша понимала зачем: мать не знала, что ей теперь покупать, и купила то, что она любила в семь лет. Сырники. Даша любила сырники в семь лет.