Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 6)
— Мам. Иди. Я завтра буду тут же.
Ольга пошла. В дверях обернулась. Маша сидела на кровати в серых тапочках, сложив руки на коленях, и смотрела на неё. Не помахала.
* * *
Дома было слишком тихо. За пять суток квартира стала другой: на столе в кухне горой лежали распечатки ориентировок, карта района, исчерченная маркерами, пустые стаканы, пепельница, хотя никто из них не курил, — пепельницу принёс отец Литвиновых в среду и забыл. Ольга посмотрела на всё это и сказала: «Завтра». И пошла в душ.
Он сидел на кухне и смотрел на карту. Красным маркером были обведены квадраты прочёсывания. Синим — река. Чёрным крестом — мост. Крест он поставил сам, в понедельник вечером, так сильно надавив, что маркер прорвал бумагу.
Он сложил карту вчетверо и убрал в ящик.
Потом прошёл по коридору и остановился у Машиной двери. Дверь была закрыта. Пять дней она была закрыта: Ольга не заходила туда и ему не давала. Во вторник утром он хотел взять оттуда Машину расчёску для кинологов, и Ольга встала в дверях и сказала: «Нет». Расчёску в итоге взяли из ванной.
Он открыл. Включил свет.
Кровать застелена. На столе — учебники стопкой, которую Маша сложила в воскресенье вечером перед лагерем, хотя в лагерь учебники не брала. На спинке стула — домашняя кофта. На подоконнике — горшок с алоэ, который она полила в воскресенье и попросила его полить в среду. Он не полил. Земля в горшке была сухая, светлая, потрескавшаяся у края.
Он принёс из кухни стакан воды и полил.
Потом выключил свет и закрыл дверь.
* * *
Ольга лежала на своей половине, лицом к стене. Он лёг на свою. Пять ночей он не лежал на этой кровати. Матрас был чужой, мягкий, проваливающийся. Он лежал на спине и смотрел в потолок, на полосу от уличного фонаря.
— Андрюш, — сказала Ольга. Не поворачиваясь.
— Да.
— Она меня жалеет.
Он не ответил.
— Ты видел? — Ольга повернулась на спину. В темноте он видел её профиль. — Она на меня смотрит, как я на бабушку смотрела. В последний год. Когда бабушка путала, где ложки лежат, а я ей не говорила, что путает. Просто перекладывала потом. Вот так она на меня смотрит. Как будто я перепутала, где ложки, а она не говорит.
— Она устала. Её пять дней…
— Я знаю, что её пять дней. — Ольга помолчала. — Она хлеб в тумбочку спрятала.
— Видел.
— А крошки…
— Видел, Оль.
— Её морили голодом? Ты же видел, её не морили. Врач сказал — не похудела. Ни грамма. Я спрашивала.
— Не морили, — сказал он.
— Тогда почему крошки?
Он не знал. Он думал об этом весь день, в промежутках между тапочками, Савиной, Леной и коридором. Если бы это была чужая девочка, а он — опер на чужом деле, он бы записал: хлеб, крошки, «можно я его оставлю». Записал бы, подчеркнул и поставил знак вопроса. И поехал бы искать место, где держат детей и кормят так, что они собирают крошки. Подвал. Гараж. Дачу. Он бы искал.
Он и будет искать. Не сегодня.
— Андрюш.
— Да.
Ольга молчала долго. Он слышал, как она дышит. Неровно, через раз.
— Я её мерила, — сказала она. — Там, на мосту. Рукой. Она до ключицы. Как в понедельник. Значит, это она. Правильно?
— Правильно.
— Это же она.
— Она, — сказал он.
Он хотел рассказать ей про палец. Про то, как Маша потёрла переносицу костяшкой, и он узнал её по этому, а не по лицу. Он хотел рассказать, потому что это было хорошее, это было доказательство, Ольге бы стало легче.
И про руку на его руке он хотел рассказать. Про то, как она погладила его, два раза, от запястья к пальцам. Про то, где он видел этот жест раньше и кто его делал.
Он не рассказал ни про то, ни про другое. Он лежал и молчал.
Ольга встала. Он слышал, как её босые ноги прошли по полу к двери. Как она нажала на ручку. Дверь спальни открылась — не настежь, а на ладонь, на ту щель, на которую она открывала её последние двенадцать лет. Сначала — чтобы услышать, если Маша заплачет в кроватке. Потом — если позовёт ночью. Потом — уже без причины, по привычке. Маша давно не звала по ночам. Дверь всё равно стояла открытой на ладонь.
Ольга постояла у щели. В коридоре было темно и тихо. Из-за двери напротив не доносилось ничего, и ничего не должно было доноситься, потому что за ней никого не было.
Она не закрыла дверь. Вернулась, легла, повернулась к стене.
Он смотрел на щель, пока не начало светать.
Глава 4
Справку для области требовали к восьми утра понедельника. Хронология, принятые меры, результат. Две страницы, не больше.
Савина села за неё в десять вечера, когда в отделе остались только дежурный и уборщица, и к одиннадцати поняла, что двух страниц не будет. Не потому, что мер было много. Мер было много, но они укладывались в таблицу. Не укладывалось другое, и она полчаса просидела над пустым листом, прежде чем поняла, что именно.
Пять дней назад она писала эти документы, ничего не зная о конце. Теперь конец был известен, и каждый документ читался иначе. Как письмо, которое отправил человек, уже умерший к моменту, когда его вскрыли. Только наоборот.
Она разложила папку на столе по дням.
* * *
Понедельник, 8 сентября
В лагере их ждали к половине девятого. В девять начальник лагеря позвонил водителю — «абонент недоступен». В девять двадцать — учительнице: недоступна. В девять сорок — в школу. Директор позвонила водителю, учительнице, троим детям, чьи номера были в журнале. Тридцать пять минут она звонила, прежде чем набрать сто двенадцать.
Савина не винила её. Тридцать пять минут — нормальное время, чтобы поверить, что у всех шестнадцати сели телефоны. На лесной дороге связь плохая, это все знают.
Связь на лесной дороге была плохая. Это подтвердил оператор. А ещё оператор подтвердил, что все телефоны — у кого какой — ушли из сети в одну минуту: 07:52. Не постепенно, не по мере продвижения в мёртвую зону. В одну минуту. И что мёртвой зоны на четырнадцатом километре нет: вышка на холме над Заречным добивает до самого моста, до поворота к лагерю.
Четырнадцать и три. Триста метров за мостом. Дорога там уходит в плавный поворот, за поворотом — прямой участок через сосняк, потом развилка на старую лесовозную дорогу, потом ещё четыре километра до лагеря.
Камера на мосту снимала раз в пять секунд. В понедельник утром шёл дождь, мелкий и плотный, туман стоял над рекой, и на кадрах было серо, как в сумерках, хотя давно рассвело. Савина нашла распечатки и разложила их в ряд.
07:51:25. Жёлтое пятно в левом краю кадра, на подъезде к мосту. Фары включены.
07:51:30. Автобус на мосту. Через боковые окна — светлые точки лиц. Ничего не различить, только то, что они там есть.
07:51:35. Автобус на съезде с моста, справа.
07:51:40. Пустой мост. Дождь. Красной точки задних габаритов уже нет — её на этом снимке и не было, Савина просто помнила, где её не хватает.
Она смотрела эти четыре кадра в понедельник, во вторник, в среду. В четверг ночью — по одному, увеличивая каждый, пока не начало рябить в глазах. Это были последние четыре снимка, на которых они были. Потом их не было пять суток. Она знала каждое пятно на каждом стекле.
В двенадцать сорок у моста была первая машина родителей. Орлов. Он приехал не по вызову и не потому, что ему сказали в отделе. Ему позвонила жена: школа обзванивала семьи. Он был в Заречном на квартирной краже, бросил её, бросил стажёра и приехал на четырнадцатый километр. Патрульная стояла там уже второй час.
Савина приехала в час. Он стоял на мосту, без куртки, под дождём, и смотрел на воду.