Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 5)

— Пап. — Маша развернулась к нему. — Ты завтракал?

— Потом.

— Значит, нет.

Он вывалил пакеты на свободную кровать. Тапочки, щётка, паста, расчёска. Маша смотрела, как он выкладывает, и он вдруг увидел, что выкладывает в том порядке, в каком покупал, ровным рядом, слева направо, и остановился.

Маша взяла тапочки. Повертела. Потрогала помпон.

— Тридцать шестой, — сказала она.

— Твой.

— Мой, — согласилась она. Надела. Пошевелила пальцами внутри. Посмотрела на свои ноги в серых тапочках с помпонами, как смотрят на что-то совсем новое.

Потом подняла глаза на Ольгу:

— Мам, тебе их видно? Помпоны?

— Видно, — сказала Ольга.

— Смешные, — сказала Маша и не улыбнулась.

* * *

Завтрак принесли в половине десятого: каша на воде, кусок хлеба, масло в фольге, какао. Маша ела медленно. Он видел, как ест Ольга, когда нервничает: быстро, не глядя. Маша ела так, будто каждая ложка — отдельное дело. Доела кашу дочиста, провела ложкой по краю тарелки. Хлеб не намазала, а разломила пополам и съела одну половину, вторую положила на салфетку и завернула.

Потом собрала крошки с подноса в ладонь. Аккуратно, ребром другой ладони, все до одной. И высыпала в рот.

Ольга смотрела на это и молчала. Он тоже молчал. Медсестра, пришедшая за подносом, ничего не заметила.

— Хлеб оставишь? — спросила медсестра.

— Можно я его оставлю, — сказала Маша. Без вопросительной интонации.

— Оставь, конечно.

Маша положила свёрток с хлебом в тумбочку, в ящик. Закрыла ящик. Потом открыла и посмотрела, на месте ли. Закрыла снова.

* * *

В одиннадцать его позвала Савина. Не в палату — в кабинет старшей медсестры, который она заняла под себя на эти дни. На столе лежали стопки бумаг, ноутбук, два телефона. Пахло лекарствами и растворимым кофе.

— Садись.

Он сел.

— Я тебя отстраняю от материалов, — сказала она. — Официально — с сегодняшнего дня. Ты родственник потерпевшей. Не могу иначе.

— Я понимаю.

— Ты не будешь ни на опросах, ни на осмотрах. Ты не будешь видеть протоколы. Ты не будешь звонить моим людям и спрашивать. Ганиевой тоже.

— Понимаю.

— Андрей.

— Я сказал — понимаю.

Савина посмотрела на него. Он знал этот её взгляд, они работали вместе девять лет: так она смотрела на свидетелей, которые говорят правду, но не всю.

— Ты будешь ходить вокруг, — сказала она. — Я знаю. Только не мешай. Если узнаешь что-то сам — приходишь ко мне. Не к Колесникову, не к Мухину, не к областным. Ко мне.

— Хорошо.

— И ещё. Они разговаривают неохотно. Все. Но то, что говорят, они говорят не как дети. Ты видел.

— Видел.

— Мне надо знать, какой она была. До понедельника. Не сейчас — потом, когда будешь готов. Привычки. Слова. Что любила, чего боялась. Как с вами разговаривала. Ты опер, ты понимаешь, что мне надо.

— Понимаю, — сказал он в четвёртый раз.

Он вышел из кабинета и прошёл по коридору до лестницы, и только на лестнице понял, что Савина сейчас попросила его составить на собственную дочь описание примет.

* * *

У лестницы стояла Лена Сорокина, дочь Палыча, в синей форме фельдшера, с сумкой через плечо. Её он знал: два года назад она приезжала на ножевое в Заречном, перевязывала, держалась хорошо. Двадцать шесть лет, а по лицу — пять суток без сна, как у него.

— Андрей Николаевич. Как Маша?

— Нормально. Ест. Как отец?

Лена пожала плечами. Губы у неё были сжаты так, что побелели.

— Его во взрослую терапию положили. Давление, пульс, всё в норме. Анализы в норме. — Она помолчала. — Он со мной не говорит.

— Совсем?

— Говорит «да», «нет», «спасибо, Лена». Вчера я к нему пришла, он сидел на кровати, я села рядом. Он взял меня за руку и смотрел на меня. Час. Я засекала. Ровно час смотрел и молчал. Потом сказал: «Ты выросла». — Она засмеялась, коротко и зло. — Пять дней, Андрей Николаевич. Я выросла за пять дней.

Он не знал, что ответить.

— Он всегда такой был, — сказала Лена. — Молчун. Но он смотрел не как он. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Орлов.

Это было правдой.

* * *

В коридоре у сестринского поста к двум часам собрались родители. Никто их не звал; просто к двум часам там оказались все, кого пускали в отделение, и те, кого не пускали, но кто прошёл. Мать Насти и Ксении Рощиных, совсем молодая, в спортивном костюме, с красными глазами. Отец Сони и Стёпы Литвиновых, высокий, лысеющий, всё время трогавший нагрудный карман, где у него лежали сигареты. Мать Гриши Ветрова, тонкая, с аккуратной причёской, в светлом плаще, который она так и не сняла. Ковалёвы — она с ребёнком на руках, хотя Серёже полагалась своя кровать, он, отец, рядом, бледный, с пакетом из детского магазина.

Они разговаривали вполголоса. Никто не говорил главного. Говорили мелочи.

— Мой со мной за руку поздоровался, — сказал отец Литвиновых. Сказал так, как рассказывают анекдот, в который сами не верят. — Подошёл и руку протянул. Как на работе.

— Моя спросила, как у меня давление, — сказала мать Рощиных. — Я ей говорю: «Настюш, ты чего?» А она: «Ты красная». Я говорю: «Я плакала». Она: «Всё равно померь».

Мать Ветрова молчала. Потом сказала, ни к кому не обращаясь:

— Гриша всегда был серьёзный мальчик. Он всегда так.

Никто ей не ответил. Ковалёва покачала сына. Серёжа, в синей Машиной куртке — она её так и не сняла с него, отметил Орлов, — сидел у матери на руках прямо, неподвижно. Смотрел не на взрослых, а вдоль коридора, туда, где за углом была Машина палата.

— Он ничего не говорит, — сказала Ковалёва, хотя её не спрашивали. — Он раньше всё время болтал. Ему три года, он рот не закрывал. А сейчас только «да», «нет» и «сам». И смотрит. Вот так смотрит.

Серёжа повернул голову к матери. Посмотрел ей в лицо. Потом отвёл глаза — вниз и в сторону, как отводят взрослые мужчины, когда им неловко за женщину рядом.

Ковалёва заплакала. Беззвучно, как плачут в очередях.

Орлов прошёл мимо них к палате.

* * *

Ольгу он увёз в девять вечера. Маша сама выставила их: «Вам надо спать. Вы оба. Мне тут нормально, тут Ганиева и медсестра». Сказала: «Ганиева». Не «тётя полицейская», не «та женщина». По фамилии.

Ольга целовала её в макушку долго, как перед дорогой. Маша терпела, потом мягко отвела её руки и сказала: