Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 4)
— Андрей. В больнице я с ней поговорю. Сама. Ты будешь рядом, но молча.
— Я пять дней молча.
— Я знаю, — сказала она. — Ты отец. Сейчас — только отец. Не опер.
— Я пять дней был отец.
— Тогда ещё немного побудь.
Он сел в машину. Руки на руле были ватные, и он подождал, пока пройдёт. В зеркале он увидел мост, автобус, Палыча на ступеньке. Палыч сидел всё в той же позе, уронив руки между колен, и рядом с ним никого не было.
* * *
В районной больнице им дали палату на троих, но две кровати стояли пустые: всех развели по разным. Перед дверью сидела молодая женщина в форме, лейтенант Ганиева из отдела по делам несовершеннолетних, которую он знал по прошлогоднему делу о подростке с мопедом. Она кивнула ему виновато и подвинула стул, чтобы он прошёл.
Машу осматривали два часа. Терапевт, хирург, гинеколог — при этом слове Ольга стала белой, а Маша сказала спокойно: «Мам, всё правильно, так положено». Потом кровь. Медсестра затягивала жгут, а Маша сжала и разжала кулак раньше, чем ей сказали, и повернула руку локтевым сгибом к свету. Медсестра улыбнулась: «Опытная». Маша не улыбнулась в ответ. Она смотрела, как игла входит в вену, внимательно, не морщась, и, когда пробирка наполнилась, сказала: «Спасибо».
Орлов сидел в углу и смотрел. Он смотрел так же, как смотрел на всё последние восемнадцать лет: искал, что не так. Не синяки — синяков не было. Не следы связывания, инъекций, недоедания. Ничего этого не было. Она не похудела. Она не была грязной. Кожа на руках не огрубела. Пять суток назад она была здорова, и сейчас она была здорова, и всё, что врачи говорили вполголоса друг другу у двери, сводилось к этому.
Не так было что-то другое, и он не мог это назвать. Он собирал в голове: хвост. Ногти. «Мне не холодно». Палец по скуле. Взгляд с ботинок на лицо. «Так положено». «Спасибо».
Ничего из этого не было уликой. Всё это вместе было не его дочь — и его.
Савина пришла около двух. Посидела с Машей двадцать минут, при Ганиевой, при Ольге, при нём. Спрашивала мягко, медленно, как он сам учил молодых: имя, как себя чувствуешь, хочешь ли пить. Маша отвечала. Имя. Нормально. Да, спасибо. Когда Савина спросила, помнит ли она, что было в понедельник утром, Маша сказала: «Помню. Мы ехали в лагерь». Когда Савина спросила, что было потом, Маша посмотрела на отца, потом на мать, потом на Савину.
— Можно я пока не буду? — сказала она. — Я не отказываюсь. Я просто пока не буду.
Савина кивнула и закрыла блокнот.
В коридоре она сказала ему:
— Все так. Пятнадцать человек — так. «Потом», «не сейчас», «можно я не буду». Никто не плачет. Никто не просит к маме. Кроме Рощиной-младшей, а ей восемь.
— Их запугали.
— Возможно.
— Ты сама не веришь.
— Я пока ни во что не верю, — сказала Савина. — У меня рабочая версия, и она ещё работает.
Он хотел спросить про камеру. Мухин в машине сказал ему про камеру два слова, и Орлов не понял их, а переспрашивать не стал. Савина сказала первой:
— Не сегодня.
* * *
К вечеру Ольгу уговорили поехать домой и поспать хотя бы четыре часа. Она отказалась, потом согласилась, потом в дверях отказалась снова, и Маша сказала ей: «Мам, иди. Папа будет. Я никуда не денусь». И Ольга ушла, потому что Маша сказала это тоном, которому трудно возражать. Тоном старшей.
Он остался. Сел на стул у кровати.
Палата выходила окнами на запад, и солнце садилось прямо в стекло, рыжее, плоское. Маша лежала поверх одеяла, в больничной рубашке, на боку, лицом к нему. Не спала. Смотрела на его руки на коленях.
— Пап, — сказала она. — Какое сегодня?
— Суббота. Тринадцатое.
— А мы когда уехали?
— В понедельник. Восьмого.
Она помолчала.
— Сколько вы нас искали?
— Пять дней, — сказал он. — Пять суток. С собаками, с вертолётом. Реку всю прошли. Волонтёров было двести человек. Я на мосту стоял каждую ночь. Каждую.
Он сам не понял, зачем всё это перечислил. Как отчёт.
— Пять, — повторила Маша.
Она смотрела на него, и он видел, что она что-то считает. Губы не шевелились. Но он видел.
Потом она протянула руку и накрыла ладонью его руку на колене. Погладила. Медленно, два раза, от запястья к пальцам. И оставила ладонь лежать.
Он знал этот жест. Он сам так делал — на кухнях, в коридорах, в приёмных покоях. Садился напротив и клал руку на руку. Матерям. Жёнам. Один раз старику, у которого не было никого, кроме внука. Гладил вот так, два раза, и оставлял ладонь. А потом говорил.
Маша ничего не говорила.
Солнце ушло за крышу соседнего корпуса. Он сидел, не двигаясь, под её маленькой тёплой ладонью, и ждал.
Глава 3
Утром он купил тапочки.
Не потому, что тапочки были нужны в первую очередь. Просто аптека у больницы открывалась в восемь, а хозяйственный напротив — в семь, и он стоял у его двери без пяти семь, и продавщица, пожилая, в синем халате, узнала его по фотографии из местного канала. Она ничего не сказала. Достала с полки тапочки тридцать шестого размера, серые, с помпонами, и положила на прилавок. Потом добавила зубную щётку, пасту, расчёску, мыло в мыльнице. Денег не взяла. Он положил их на прилавок, она сдвинула их обратно к нему, и он ушёл, оставив их там, где они лежали.
Список у него был в телефоне. Он составил его ночью, когда не спал: тапочки, щётка, паста, расчёска, бельё, носки, зарядка, книга, шоколад, вода без газа, печенье, влажные салфетки, блокнот. Пункты шли не по важности. Он писал их, как пишут опись на месте происшествия: всё подряд, что видишь, разбираться потом.
Он купил всё к девяти. Зарядку не купил, потому что телефон Маши лежал в описи вещественных доказательств вместе с рюкзаком и всем, что было в автобусе, и заряжать было нечего.
* * *
У больницы стояли две машины с логотипами. Областной канал и ещё какой-то, с синей полосой. Девушка с микрофоном курила у крыльца, оператор пил кофе из термоса. Увидев Орлова, девушка выбросила сигарету.
— Андрей Николаевич? Пару слов, буквально…
— Нет.
— Как себя чувствует ваша дочь?
Он остановился. Посмотрел на оператора. Оператор опустил камеру.
— У вас дети есть? — спросил Орлов у девушки.
— Это не имеет…
— Не снимайте окна, — сказал он. — Палаты на втором этаже окнами сюда. Если я увижу в эфире хоть одно окно, я узнаю, чьё оно, и я приду.
Девушка отступила на шаг, хотя он к ней не шагал.
Наверху, в коридоре детского отделения, Ганиева уже сидела на своём стуле с бумажным стаканчиком. Вид у неё был ночной.
— Не уходили?
— Сменилась в шесть, вернулась в восемь. Дома не спится. — Она посмотрела на его пакеты. — Тапочки?
— Тапочки.
— С помпонами, — сказала Ганиева и почему-то отвела глаза.
* * *
Маша не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, в больничной рубашке, и смотрела в окно. Ольга сидела рядом на стуле. Когда он вошёл, Ольга обернулась, и он сразу понял по её лицу, что она здесь уже давно, с самого открытия, а может, и не уходила.
— Я в шесть пришла, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Меня пустили.