Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 3)
Савина отправила его домой в три ночи.
Сказала по телефону, тем же голосом, каким говорила «знаю»: в шесть уезжаешь, это не просьба. Он не стал спорить, потому что спорить было не о чем. В шесть он завёл машину, проехал мимо пустого поста у моста, мимо поворота на лагерь, мимо обочины в двухстах метрах от моста, где во вторник кинолог потерял след и долго сидел на корточках, гладя собаку по голове. Дома снял куртку и сел на кухне. Ботинки снимать не стал. Ольга поставила перед ним чай. Он не помнил, как заснул.
Разбудил его не звонок, а Ольга. Она стояла в дверях кухни с его телефоном в вытянутой руке, и телефон звонил, а она его не отдавала. Просто держала и смотрела на экран. На экране было «Таня волонтёр».
За пять дней Таня звонила ему одиннадцать раз. Он сохранил её номер в понедельник вечером, когда отряд приехал из города, и сказал ей: «Звоните мне первому. Что угодно. Мне первому». Она звонила. Нашли рюкзак — не тот. Нашли детскую кроссовку на берегу — не та. Нашли следы костра — охотники.
Он взял телефон.
— Андрей Николаевич, — сказала Таня. — Они на мосту.
Он не спросил «кто». Он спросил:
— Живые?
— Все.
Ольга услышала. Он понял это по тому, как она взялась за косяк.
* * *
Она поехала с ним. Он не предлагал, она не спрашивала. В прихожей она сорвала с вешалки Машину зимнюю куртку, синюю, с прошлого года, и всю дорогу держала её на коленях обеими руками, как держат спящую кошку. Он не сказал ни слова про куртку.
Двадцать минут до моста. Он прошёл их за двенадцать. На переезде машину подбросило так, что Ольга ударилась головой о стекло и даже не охнула.
Он думал не о дочери. Он запретил себе думать о ней ещё во вторник, на второй день, когда понял, что если будет думать, то сядет на асфальт, как кинолог, и не встанет. Он думал о том, что «все» по телефону от волонтёра ничего не значит. «Все» — это шестнадцать человек в автобусе или шестнадцать тел в автобусе? Он спросил «живые?» — ему ответили «все». Но Таня — девочка двадцати четырёх лет, и она плакала.
Он увидел патрульную машину, «Нивы», скорые с работающими маячками. Увидел жёлтое. Ударил по тормозам слишком поздно, машину повело, и он открыл дверь, не дожидаясь, пока она встанет.
Савина шла ему наперерез. Она сказала что-то — «Андрей», «в порядке», «без вопросов», — он слышал слова отдельно, как через стену. Он обошёл её. Не потому, что не хотел слушать. Просто она стояла на прямой между ним и машинами.
Детей рассадили по скорым и патрульным. В открытых дверях сидели дети с одеялами на плечах. Он пробежал мимо одной машины — мальчик, кажется, Савельев, — мимо патрульной, мимо скорой, где сидел маленький Ковалёв на руках у матери. Мать прижимала его к себе и что-то говорила ему в ухо без остановки, а мальчик смотрел поверх её плеча, в сторону. Не на мать. Куда-то мимо Орлова.
Следующая.
Она сидела в проёме двери, ноги не доставали до земли. Одеяло на плечах, руки под одеялом. Волосы стянуты резинкой — он такой у неё никогда не видел, она ненавидела хвост, говорила, что от него болит голова. Лицо — её. Подбородок, родинка у брови, царапина на скуле, которую она получила в субботу на даче, за два дня до автобуса, потому что полезла за сливой.
Царапина была свежая. Розовая, с тонкой корочкой.
Он остановился в двух метрах.
Она смотрела на него. Не бежала к нему, не протягивала руки, не плакала. Смотрела долго, очень внимательно, сверху вниз — с лица на руки, с рук на ботинки, с ботинок снова на лицо. Он знал этот взгляд. Так смотрел на него травматолог в девяносто девятом, когда его привезли после драки на рынке: не на человека, а на то, что с человеком случилось.
Он стоял и не мог сделать эти два шага. Лицо было её, а взгляд — нет. За восемнадцать лет работы он видел много раз, как люди узнают тела. Видел, как они стоят у стола в морге и говорят «не она», хотя это она. Голова отказывается. Он думал, с ним такого не будет.
Девочка подняла руку из-под одеяла и потёрла переносицу согнутым указательным пальцем. Костяшкой. Два раза, коротко.
В четыре года Маша год носила очки — врач сказал, лёгкое косоглазие, подправим. Подправили. Очки сняли. А привычка поправлять их костяшкой осталась на всю жизнь: когда она злилась, когда врала, когда не знала, что сказать. Ольга пыталась её отучить. Он говорил: оставь.
Он сделал два шага.
Он хотел обнять её и не обнял. Он опустился на корточки перед подножкой, так что их лица оказались на одной высоте, и взял её за плечи через одеяло. Плечи были маленькие. Он забыл, какие у неё маленькие плечи.
— Ты цела? Где болит? Покажи руки.
Она вынула руки из-под одеяла и показала, повернула ладонями вверх, потом вниз. Чистые. Ногти короткие, ровно обрезанные. Он отметил это машинально и не понял, что именно отметил.
— Не болит, — сказала она. Голос был её. Немного хриплый, как бывает утром. — Пап. Всё нормально.
— Кто это сделал?
— Андрей. — Савина стояла у него за спиной. — Не надо.
Он не обернулся.
— Маша. Где вы были? Вас кто-то держал? Вы видели лица?
Она смотрела на него и молчала. Не испуганно. Не так, как молчат дети, которым велели молчать: он видел таких, их видно сразу, они смотрят в сторону и облизывают губы. Она смотрела прямо.
— Пап, — сказала она наконец. — Потом. Ладно?
Потом подняла руку и коснулась его щеки. Провела большим пальцем по скуле, против щетины.
— Ты когда брился?
Он не ответил.
— А спал?
— Сегодня, — сказал он. — Час.
Она кивнула. Записала. И опустила руку.
* * *
Ольга шла от машины медленно. Он видел её боковым зрением, видел синюю куртку в её руках. Она не бежала. Он потом понял почему: Ольга боялась добежать.
Маша увидела её и встала. Сама, в первый раз. Одеяло сползло с одного плеча. Ольга остановилась перед ней, и несколько секунд никто ничего не делал. Потом Ольга бросила куртку на асфальт и положила ладонь Маше на макушку. Плашмя, как кладут на стол. И повела ладонь к себе, ровно, не поднимая и не опуская, пока ребро ладони не упёрлось ей в грудь, в ключицу.
Это было их старое. Года с шести Ольга мерила её так, по себе: «Вот когда до плеча достанешь — тогда серьги». Маша злилась, тянула шею. До плеча было ещё сантиметра три.
Ольга посмотрела на свою ладонь у ключицы. На то же место, что в понедельник.
— Не выросла, — сказала она и засмеялась. Смех вышел мокрый, неправильный. — Пять дней. Чего ты хотела.
И тогда обняла. Сразу всю, с одеялом, с головой. Маша стояла в её руках и не отвечала, но и не вырывалась, и он видел её лицо поверх Ольгиного плеча.
Она смотрела не на мать. Она смотрела через дорогу, на скорую, где Ковалёва сидела в проёме с сыном на руках. Мальчика трясло — Орлов видел даже отсюда. Мать прижимала его к себе и раскачивалась, и чем сильнее раскачивалась, тем сильнее его трясло.
— Мам, — сказала Маша Ольге в плечо. — Мам. Подожди.
Она высвободилась, наклонилась, подняла с асфальта синюю куртку, отряхнула. Повернулась к медсестре, которая сидела внутри скорой.
— Отдайте Ковалёву, пожалуйста. Он руки ободрал, когда падал. У него шок, его колотит. Одеялом не согреешь, надо, чтобы с рукавами.
Медсестра посмотрела на неё, на куртку, на Ольгу. Ольга стояла с пустыми руками.
— Это же твоя куртка, — сказала медсестра.
— Мне не холодно, — сказала Маша.
Медсестра взяла куртку и пошла через дорогу. Маша проследила, как куртку отдают Ковалёвой, как та, не понимая, натягивает её на сына, как синие рукава болтаются ниже его пальцев. Мальчика перестало трясти. Он посмотрел на рукав. Потом поднял голову и посмотрел сюда. Прямо на Машу.
Маша отвернулась первой.
— Вот, — сказала она. Себе, кажется.
Ольга подобрала с земли одеяло и снова набросила ей на плечи. Маша позволила.
Орлов взял край одеяла и подоткнул ей под подбородок. Потом, не думая, — пальцы сами — расстегнул и снова застегнул верхнюю пуговицу её летней куртки, которая и так была застёгнута. Она посмотрела на его пальцы. Он вспомнил понедельник: семь двадцать утра, школьный двор, он застёгивает ей молнию до горла, она закатывает глаза, а когда автобус трогается, он видит в окно, как она расстёгивает её до середины одним движением. Видит — и машет. Она не машет в ответ, потому что обижена за молнию.
Сейчас она не расстегнула.
* * *
В скорую пустили одного. Ольга посмотрела на него, он покачал головой, и Ольга села внутрь. Он поехал следом на машине. Савина подошла, когда он уже открыл дверь.