Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 2)
Лёша Гарин, четырнадцать лет, самый старший из детей, спустился, огляделся и протянул руку сержанту Мухину.
— Гарин. Алексей.
Рукопожатие было короткое, сухое, крепкое. Мухин, не ожидавший, ответил с опозданием и потом смотрел на свою ладонь. Лёша обернулся к двери. Там стояла девочка, Юля, тоже Гарина, одиннадцать лет. Он коротко кивнул ей, один раз. Она кивнула в ответ и пошла к своей машине, не оглядываясь.
Олег Крайнов вышел и сразу встал так, чтобы видеть маленького Витю Савельева. Витю повели к скорой у обочины, и Олег, пока его самого вели к патрульной машине, не отрывал от мальчика глаз. Шёл боком.
Толю Мурова, восемь лет, сержант повёл к машине, стоявшей ближе к мосту. Мальчик сделал три шага и встал. Лицо у него стало серым.
— Ты чего? — спросил Мухин. — Боишься?
— Там вода, — сказал Толя. Без всякого выражения, как называют улицу.
Его повели в обход, к другой машине, и всю дорогу он держался так, чтобы между ним и перилами был автобус.
Даша Берёзина спустилась с тряпичной куклой. Кукла была самодельная, в платье из грубого серого полотна, с вышитым лицом. Даша держала её на плече головой вверх и прижимала ладонью к спине. Савина отметила куклу, потом отметила, как её держат, и не стала об этом думать.
Гриша Ветров вышел в куртке, застёгнутой до подбородка, руки крест-накрест на груди. Когда Зуева протянула ему одеяло, он сказал «не надо» и сел на подножку скорой лицом к лесу. Солнце уже пригревало.
Ксения Рощина, восемь лет, спускалась, держась за руку сестры. Настя, двенадцать, крепко вела её под локоть. На асфальте Ксения подняла голову и спросила медсестру — громко, звонко, как спрашивают маленькие:
— А мама приедет?
— Конечно, приедет, солнышко. Уже едет.
Несколько голов повернулось к Ксении. Савина видела это отчётливо: дети, которых уже рассадили по машинам, повернулись на её голос. И отвернулись не сразу.
Маша Орлова вышла предпоследней из детей. На ступеньке она задержалась. Палыч коснулся её плеча, она не заметила. Внизу она сделала два шага в сторону, к Ксении, которую ещё не успели увести, и взяла её за руку. Два пальца под манжету, на запястье. Потом тыльная сторона ладони к шее девочки, под челюсть. Всё заняло, может быть, четыре секунды.
— Её первой, — сказала Маша медсестре. — Руки холодные. Она в прошлый раз… — Она остановилась. — Её первой посмотрите, хорошо?
Медсестра улыбнулась.
— А ты у нас доктор?
Маша не ответила. Посмотрела, как Ксению сажают в машину, и пошла к своей.
Последней из автобуса вышла Вера Павловна с Серёжей на руках. На верхней ступеньке мальчик завозился.
— Сам, — сказал он.
Она поставила его. Ступенька для трёхлетнего была высокой. Серёжа шагнул, нога ушла в пустоту, и он упал вперёд, на ладони, на асфальт. Не заплакал. Сел, посмотрел на свои ладони — содранные, в мелком песке, — и Савина увидела у него на лице не испуг и не обиду, а злость. Взрослую, усталую, тяжёлую. Он один раз ударил кулаком по асфальту. Потом встал сам, не взявшись ни за чью руку.
Палыч опустил ладонь ему на панамку.
— Шестнадцать, — сказал он.
И сел на ступеньку автобуса, как будто у него кончились ноги. Посидел. Закрыл лицо руками.
— Все? — спросила Савина.
Он отнял руки от лица и посмотрел на неё снизу. Глаза были сухие.
— Все, — сказал он.
* * *
Она отошла к своей машине и открыла блокнот на капоте.
Время. Место. Положение автобуса. Двигатель работал. Внешний вид — чистый. Состояние — визуально удовлетворительное, видимых травм нет, кроме ссадин у Ковалёва С. при падении со ступеньки (при ней). Коренёва — вопрос о числе и годе. Сорокин — ошибка с ключом зажигания. Гарин — рукопожатие.
Она подумала и написала отдельной строкой: «Про родителей спросила одна».
Потом, ниже, мелко, для себя:
«Крайнов — на Савельева. Литвинова — на Данилова. Литвинов — ни на кого. Ковалёв — на Орлову».
Она не знала, что с этим делать. Записала, потому что так учили: записывай, пока не знаешь, что это значит, потом будет поздно.
Чистый автобус. Пять суток в лесу так не выглядят. Пять суток где-то под крышей: гараж, ангар, шланг. Кто-то держал шестнадцать человек пять дней и потом вывез их на то место, откуда взял. Кто-то, кто знал, где стоит патруль и когда он снимается. Патруль с моста сняли в четверг, когда поиск ушёл вниз по реке. Мысль была рабочая и неприятная, и Савина записала её одним словом: «Пост».
На столбе на том берегу висела серая коробка дорожной камеры. Камера принадлежала дорожной службе и снимала мост с подъездами раз в пять секунд, ради паводков и лесовозов. Понедельничные кадры с неё Савина за эти дни просмотрела столько раз, что могла пересказать по секундам.
Она набрала Гусева. Тот ответил с третьего гудка, в трубке были телевизор и детский крик.
— Ирина Сергеевна, суббота же…
— Мост на четырнадцатом. Мне нужны кадры за сегодня с шести утра. Сейчас.
— Я из дома не…
— С сервера можете. Сейчас, пожалуйста.
Он что-то пробормотал, телевизор стих. Она ждала, глядя на автобус. Палыч всё ещё сидел на ступеньке. К нему никто не подходил: Зуева подошла было, но он покачал головой, и она отступила.
Телефон пискнул. Потом ещё раз, и ещё. Гусев сбрасывал кадры пачками.
Савина пролистала. Пустой мост в серой рани. Пустой мост, светлее. Пустой мост, первое солнце на перилах. Ни одной машины с шести до семи; в семь ноль восемь проехала волонтёрская «Нива» в сторону лагеря, развернулась у поворота, уехала обратно. В семь одиннадцать — пусто.
07:14:05. Пустая полоса. Отбойник. Тень от столба поперёк асфальта.
07:14:10. Автобус. Поперёк полосы, носом к отбойнику, ровно там, где он стоял сейчас. Дверь закрыта. За лобовым стеклом — смазанное пятно лица водителя и светлые точки лиц в салоне.
Она пролистала назад. Вперёд. Назад.
Она позвонила снова.
— Пропуски кадров есть?
— Нет, — сказал Гусев. Голос у него стал другой, тихий. — Я посмотрел. Метки подряд. Пять секунд, пять, пять. Ровно.
— Значит, есть сбой, который вы не видите.
— Может быть.
— Пришлите исходники за всё утро. Не картинки — файлы с сервера, как есть. И понедельник целиком, ещё раз.
— Вы же понедельник…
— Ещё раз, — сказала Савина.
Она положила телефон на капот экраном вниз.
Автобус длиной девять метров не может за пять секунд въехать в кадр, развернуться поперёк полосы и встать. Он не может приехать ни с какой стороны так, чтобы его не было видно на двухстах метрах асфальта в каждую сторону. Значит, файлы подменены. Или камера отключалась, а метки времени дописаны. Значит, кто-то, кто держал их пять суток, знал и про камеру. Модель усложнилась на одного человека с доступом к серверу дорожной службы, и Савина вписала это в блокнот, потому что модель, которая требует ещё одного человека, остаётся моделью.
Пальцы на ручке были холодными. Она подышала на них.
Со стороны города, на большой скорости, пришла машина. Савина узнала звук раньше, чем увидела: старый серый «Пассат» с прогоревшим глушителем, который пять ночей подряд стоял вот здесь, у этого отбойника, с выключенными фарами. Конечно. Колесников мог промолчать, Мухин мог промолчать, но город маленький, а волонтёров на дороге было шесть человек, и у каждого телефон.
«Пассат» встал за патрульной машиной так, что его повело юзом. Дверь распахнулась раньше, чем машина остановилась.
Савина обернулась к скорой, в которую посадили Машу Орлову. Девочка сидела в проёме задней двери с одеялом на плечах, которое на неё накинула медсестра.
Маша повернула голову на звук. Посмотрела на дорогу.
И осталась сидеть.