Ростислав Тункин – ШЕСТОЙ ДЕНЬ (страница 1)
Ростислав Тункин
ШЕСТОЙ ДЕНЬ
Часть первая. Шоссе
Глава 1
Телефон зазвонил в семь двадцать шесть. Савина успела понять три вещи раньше, чем ответила: она спит в кабинете на трёх сдвинутых стульях, за окном уже светло, и звонит дежурный, а не Орлов.
Орлов звонил ночью. Каждую ночь, около трёх, с моста, и говорил одно и то же: «Тихо». Она отвечала: «Знаю». Никакой информации в этом не было. Так они проверяли, что оба ещё не спят.
— Ирина Сергеевна. — Колесников дышал, как после лестницы. — Автобус на четырнадцатом.
Она села. Пиджак, которым укрывалась, сполз на пол.
— Какой автобус?
— Их. Жёлтый. Волонтёры наткнулись, стоит у моста. Говорят, внутри люди.
— Какие люди?
— Дети, — сказал Колесников и замолчал. — Говорят, все.
За пять суток в отдел звонили двести с лишним раз. Девочку в розовой куртке видели на вокзале в Самаре. Мальчика видели в электричке. Автобус видели в Тольятти, в Сызрани, на фотографии в чьём-то канале, где жёлтый ПАЗ оказался прошлогодним. Женщина из соседнего района звонила каждый вечер и рассказывала, что дети в шахте под старым элеватором, она это видит. Савина научилась слушать такие звонки, не меняя положения тела.
Она надела пиджак.
— Скорые?
— Вызвали. Мухин туда уже едет, он ближе всех, с реки.
— Родителям не звонить. Орлову не звонить. — Она взяла со стола ключи и папку. — Я сама. Когда увижу.
* * *
До четырнадцатого километра было двадцать шесть минут, если не тормозить на переезде. Она не тормозила.
Пять дней на доске штаба висели шестнадцать фотографий, и она знала их лучше, чем лица собственных соседей. Маша Орлова — снимок с первого сентября, белый бант, недовольные глаза человека, которого заставили стоять ровно. Гриша Ветров — кривая улыбка, один передний зуб выше другого. Палыч, Павел Ильич Сорокин, — фото с водительского удостоверения, лицо из прямых углов. Вера Павловна Коренёва — со школьного сайта, в синем жакете, рядом с грамотой. Серёжа Ковалёв, три года, — с телефона матери: панамка, ведёрко, песок на щеке. Из-за этой панамки последние дни на штабе старались не говорить слово «река», хотя водолазы прочёсывали её с четверга.
Шестнадцать. Четырнадцать детей, двое взрослых. Она могла бы перечислить их в алфавитном порядке, в порядке рассадки, которую восстановили со слов родителей, в порядке возраста.
Лесная дорога пошла вниз, к реке. Асфальт здесь был старый, в заплатах; на обочинах после четверговых дождей ещё стояла вода. Солнце било сбоку, сквозь сосны, полосами.
Сначала она увидела машины: две волонтёрские «Нивы», патрульную с открытой дверью, людей в оранжевых жилетах. Люди стояли метрах в тридцати от моста и не подходили ближе. Так стоят у тяжёлой аварии, когда ещё не понятно, нужно ли смотреть.
Потом она увидела автобус.
Он стоял поперёк полосы у самого въезда на мост, носом к отбойнику: водитель начал разворот и не закончил. Жёлтый, с чёрной полосой и табличкой «ДЕТИ» на лобовом стекле. Двигатель работал. Савина услышала его, как только открыла дверь машины: ровный дизельный холостой ход в тишине леса.
Координатор волонтёров Таня, маленькая, в куртке на три размера больше, пошла ей навстречу.
— Мы ехали начинать от моста. Вчера тут пусто было, я сама в девять вечера проезжала. — Она говорила быстро, глядя мимо Савиной. — Дверь открыли. Они не выходят.
— Живые?
— Живые. Сидят.
— Кто-то что-то сказал?
Таня подумала. Было видно, что она уже думала об этом и ответ ей не нравится.
— Один мальчик сказал: «Не надо, мы сами». Когда Лёшка полез внутрь. И всё.
Сержант Мухин с реки подошёл с другой стороны, снял фуражку, надел обратно.
— Я внутрь не заходил, Ирина Сергеевна. Скорые будут минут через десять. Три машины, ещё две из города.
— Хорошо.
Она пошла к автобусу одна.
Вблизи он был чистым. Не помытым специально, с разводами, а чистым, как в понедельник утром на стоянке у школы. Ни грязи на арках колёс, ни пыли на стёклах, ни засохших потёков, хотя дожди шли все пять суток. Она положила ладонь на капот. Тёплый. Конечно, тёплый, двигатель работает.
Складная дверь была открыта. Изнутри тянуло нагретым пластиком, пылью сидений и чем-то сладковатым, как в машине, простоявшей полдня на солнце.
Савина поднялась на две ступеньки.
Свет шёл с востока, через левые окна, и в нём медленно плавала пыль. Все сидели. Летние куртки, лагерные футболки, рюкзаки на коленях и на соседних сиденьях. Шестнадцать лиц, и все повернулись к ней.
Никто не закричал. Никто не заплакал. Никто не сказал «здравствуйте» или «мы здесь». Они смотрели на неё так, как смотрят на человека, вошедшего в комнату, где давно идёт тяжёлый разговор.
Палыч сидел за рулём, обе руки на ободе. Савина видела его затылок, потом в зеркале — глаза.
— Павел Ильич. — Голос вышел нормальный, рабочий, и она этому обрадовалась. — Савина, следственный комитет. Заглушите, пожалуйста, двигатель.
Он посмотрел на свои руки на руле. Потом правая рука пошла к замку зажигания, нашла ключ и повернула его — не в ту сторону. Стартер коротко взвизгнул по работающему двигателю. Палыч отдёрнул руку, как от горячего, подождал секунду и повернул правильно.
Двигатель умолк. Стало так тихо, что Савина услышала муху: та билась в заднее стекло.
— Кому-нибудь нужна помощь прямо сейчас? — спросила она. — Кто-нибудь ранен?
Тишина. Кто-то в середине салона шевельнулся, но ничего не сказал.
Вера Павловна сидела на первом сиденье за водителем, на коленях у неё был мальчик в панамке. Она медленно трогала пальцами левую щёку: скулу, угол рта, снова скулу. Потом подняла левую руку и согнула пальцы, по одному, начиная с мизинца. Как человек, который проверяет, всё ли на месте.
— Вера Павловна. Вы меня слышите?
Учительница перевела на неё глаза. Взгляд был ясный, очень спокойный.
— Какое сегодня число?
— Тринадцатое. Суббота.
— Какого года?
Савина ответила. Вера Павловна кивнула, как кивают, когда сообщают время отправления поезда, и сказала:
— Спасибо.
Потом обхватила мальчика обеими руками и закрыла глаза.
Серёжа Ковалёв на неё не смотрел. Он смотрел вглубь салона, поверх спинок, неподвижно, как смотрят дети на огонь. Савина проследила его взгляд и увидела девочку у окна, в шестом ряду. Белого банта не было. Волосы стянуты резинкой туго, по-взрослому, чтобы не мешали.
Маша Орлова.
* * *
Савина вышла. Скорые подъезжали одна за другой, вставали на обочине, хлопали двери.
— Каждого отдельно, — сказала она фельдшеру первой машины, крупной женщине с фамилией на бейдже, Зуевой. — С каждым кто-то из ваших и кто-то из наших, лучше женщина. Ничего не спрашивать. Если что-то скажут сами — записать дословно, со временем.
— Они дети, — сказала Зуева. — Им вместе спокойнее. Пять дней вместе были.
— Вот именно, — сказала Савина. — Вместе они уже были.
Зуева посмотрела на неё внимательно, потом пожала плечами и пошла распределять.
Выводили по одному. Палыч вышел первым, без вопросов, и встал у двери внизу, у ступеньки, как стоят водители школьных автобусов на любой остановке. Каждого спускавшегося он касался ладонью — плеча, затылка, спины, — и губы у него двигались. Савина не сразу поняла, что он считает.