Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 9)

Макаров, читавший через плечо Карелина, провёл пальцем по столбцу накладной, шевеля губами.

— Это на три десятка ртов в месяц, — сказал он. — Не меньше.

— Сколько у вас людей? — спросил Карелин.

— Дежурный состав — двадцать два человека, вместе с пополнением, — ответил Корнеев сразу, не задумываясь, как отвечают на вопрос, ответ на который знают лучше собственного телефона. — И десять больных в медблоке. Лежачие, на уходе.

Реутов взял у Карелина папку и стал листать договор. Листал он медленно, внимательно, как человек, привыкший к документам, и на третьем дополнительном соглашении — о продлении на очередной срок — задержался. Карелин видел, как он смотрит в нижнюю часть страницы, туда, где стояли подписи сторон, и как затем, не меняя выражения лица, переворачивает страницу чуть быстрее, чем переворачивал предыдущие. Реутов ничего не сказал. Карелин тоже ничего не сказал, но запомнил номер листа.

Документы выглядели настоящими. Отличать поддельные печати от подлинных Карелин не умел, но подделывать такую папку не имело никакого смысла: она была скучна той особенной скукой, которая бывает только у настоящей бухгалтерии. Где-то наверху, в областном центре, сидела контора, которая десять лет подряд отправляла сюда грузовик с крупой и мылом, получала обратно акты со штампом и выставляла счета; и кто-то эти счета оплачивал. Где-то наверху, значит, знали, что крупу здесь едят. Или не знали, а просто платили.

— План объекта у вас есть? — спросил Карелин.

— Конечно.

Корнеев встал и подошёл к стене за пультом, где висел большой лист под стеклом — поэтажный план, вычерченный тушью, с пожелтевшими краями. Четыре уровня, один под другим. Первый — тот, где они были: галерея, гермоворота, казармы, столовая, диспетчерская, связь. Второй — длинная служебная галерея, склады, ремонтный зал, вентиляция. Третий — «исследовательский блок» и «медблок», заштрихованные одинаковой косой штриховкой. Четвёртый — неровный контур с надписью «Выработки. Водоносный горизонт. Доступ ограничен», без внутренних стен, только изолинии и несколько пунктирных ходов, уходивших за край листа.

— Ничего не спрятано, — сказал Корнеев, будто прочитав что-то в лице Карелина. — Это всё, что есть. Четвёртый уровень мы не обслуживаем, кроме насосной у края. Там вода.

Макаров сфотографировал план. Корнеев подождал, пока он закончит, и вернулся за стол.

Дверь открылась, и вошёл человек с подносом — грузный, лет шестидесяти, в белом поварском фартуке поверх старой формы, с аккуратно расчёсанными на пробор седыми волосами. Он шёл, сильно припадая на левую ногу, но поднос держал так ровно, что чай в стаканах даже не качнулся. Четыре стакана в подстаканниках, блюдце с колотым сахаром, ложечки. Он поставил всё на край стола, выровнял стаканы в ряд и посмотрел на прибывших — без обиды, но с выражением человека, который всё уже знает про суп.

— Спасибо, Гоша, — сказал Корнеев. — Колено как?

— Скрипит, Николаич. К дождю, видать.

— Сядь потом, не стой у плиты весь вечер. Это приказ.

— Есть сесть, — сказал Гоша и, уходя, ещё раз оглянулся на стаканы — четыре полных стакана, которые, судя по всему, никто из гостей пить не собирался.

— Спасибо, — сказал Карелин, когда дверь закрылась. — Мы не будем.

Корнеев кивнул — не обиженно, а с пониманием, даже с одобрением.

— Карантинный порядок, — сказал он. — Своя вода, свой паёк. Правильно. Я бы на вашем месте поступил так же.

Он придвинул один стакан к себе и, помешивая сахар, ложечкой не касался стенок — так тихо, что звона не было слышно. Аркадий Ильич за пультом снова заговорил в микрофон, вызывая насосную, и ему снова ответили: «Держим».

— Где люди Белова? — спросил Карелин.

— На службе. Пополнение распределено по постам: второй пост и насосная, это нижние уровни. Смена у них в двадцать два ноль-ноль.

Карелин не изменился в лице. Слово «пополнение» он записал в журнал отдельной строкой и ничего к нему не прибавил. Пополняют то, что уже существует; пополнение подчиняется тому, к кому прибыло, и ставится на посты по его графику. На графике в коридоре «второй пост» занимали четыре имени подряд, без фамилий.

— Когда они прибыли?

Корнеев бросил короткий взгляд на отрывной календарь — так быстро, что Карелин заметил его только потому, что сам смотрел в ту же сторону, — и ответил ровно, спокойно, тем же голосом, каким называл численность дежурного состава:

— Последняя смена прибыла к нам двадцать лет назад.

Он помолчал — не дольше, чем молчит человек, у которого на мгновение запнулся язык, — и поправился с той же уверенной точностью, с какой поправил Реутова насчёт консервации:

— Восемнадцать дней. Восемнадцать дней назад. Простите. Старший лейтенант Белов, шесть человек, вошли через коммунальный доступ после расчистки дренажа. Один погиб в первые дни. Несчастный случай на нижнем уровне. Остальные пятеро в строю.

Он отпил чаю и поставил стакан точно в мокрый круг, который тот оставил на столе.

Да, это была оговорка, и ничего больше. Люди оговариваются. Карелин сам час назад забыл, что продиктовал по радио собственный список. Но то, как прозвучали эти два числа, не было похоже ни на какую оговорку, которую Карелин слышал в жизни: «двадцать лет» Корнеев произнёс с той же спокойной уверенностью, что и «восемнадцать дней», и поправил одно другим так, как поправляют опечатку в номере, — не удивившись, не смутившись, не задумавшись ни на секунду, как это у него могло выйти. Привычных признаков вранья Карелин в нём не видел. Похоже было, что он верил обоим числам ровно до той секунды, пока говорил каждое.

Макаров рядом с Карелиным сидел неподвижно. Реутов поднял глаза от папки.

— Вы сказали — двадцать лет, — сказал Макаров. Не вопросом.

— Разве? — Корнеев посмотрел на него вежливо и чуть удивлённо. — Восемнадцать дней. Двадцать — это, наверное, я про себя. Я на объекте с две тысячи шестого. Почти двадцать лет. Отсюда и оговорка.

— С две тысячи шестого, — повторил Реутов. — В известных мне списках персонала программы майора Корнеева нет. Ни в шестом году, ни позже.

— Значит, ваши списки тоже неполные, — сказал Корнеев без тени раздражения. — Это бывает. Объект всегда был режимный, документы расходились по разным ведомствам. Я сам до сих пор не могу добиться, чтобы мне прислали нормальное штатное расписание.

Он улыбнулся — коротко, устало, по-человечески, как улыбаются над многолетней бюрократической нелепостью, к которой давно привыкли, — и Карелин неожиданно поймал в себе что-то вроде симпатии к нему — ту же, что и при входе: к человеку, у которого карандаши очинены, стаканы стоят в ряд, а повар получает приказ сесть, потому что у повара болит колено. Симпатия эта никуда не делась и теперь, после двадцати лет, и это было хуже всего.

— Я хочу увидеть их сейчас, — сказал Карелин. — Не после смены.

— Сейчас они на нижних уровнях. Без сопровождения туда нельзя, там вода и старые обрушения, вы справку читали. — Корнеев говорил терпеливо, без всякого нажима: гость не знал местных порядков и не был в этом виноват. — Снимать людей с постов ради разговора я не стану. Вы на моём месте тоже не стали бы. В двадцать два ноль-ноль смена; после смены я сам приведу их к вам. Всех пятерых. В ваш пункт, под вашу запись.

— Под запись, — повторил Карелин.

— Вы же всё записываете. — Корнеев кивнул на журнал под ладонью Карелина. — Я заметил ещё в дверях. Это правильно. У меня то же самое. — Он положил руку на свою стопку папок. — Если чего-то нет на бумаге, через месяц уже никто не помнит, было ли это вообще.

Карелин подумал, что в двадцати двух ноль-ноль ничего подозрительного нет: смена есть смена. И подумал также, что до двадцати двух восемь часов, и что все эти восемь часов, согласно этому порядку, пятеро будут находиться там, где он их не видит, а он — там, где его видят все. Он ничего из этого не сказал. Вместо этого спросил о другом.

— Медблок. В сообщении сказано: «остальные под наблюдением». Я хочу видеть, кто у вас под наблюдением и почему. И я хочу, чтобы мой врач посмотрела ваших больных.

Корнеев впервые за весь разговор помедлил с ответом — не так, как медлят, подбирая ложь, а так, как медлят, пытаясь понять вопрос, заданный на чужом языке.

— Вы хотите проверить, как мы лечим людей?

— Я хочу видеть людей.

— Там лежат больные, товарищ капитан. Тяжёлые. Некоторые очень давно. У нас один врач и Гоша на подхвате, а процедуры по расписанию, и сегодня как раз процедуры. — Он сложил руки на столе, одну на другую, снова тем же движением. — Если ваш врач хочет посмотреть наших больных, я буду только благодарен. У нас своих рук не хватает. Завтра утром, с нашим врачом, пожалуйста. Но я не понимаю, при чём здесь недоверие.

— Это не недоверие. Это порядок.

— Тогда я не понимаю порядок, — сказал Корнеев мягко, — при котором гость сначала идёт в палату к лежачим, а потом в столовую. — Он помолчал и добавил без всякого упрёка, просто сообщая: — Гоша, кстати, огорчён. Он с утра суп ставил.

Макаров кашлянул. Карелин мельком взглянул на него и увидел, что Макаров смотрит не на Корнеева, а на его руки, сложенные на столе, — на ровные, коротко остриженные ногти, на чистые манжеты, — и что лицо у Макарова при этом такое, какое бывало у него в машине, когда дорога шла по льду: внимательное и совершенно неподвижное.