Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 8)

— Воду мы привезли.

— Я видел, — сказал Витёк и больше ничего не предлагал.

Ёмкости сняли с тележки и составили у стены, рядом с ящиком Юдиной; ещё тридцать литров были на людях, во флягах и гидраторах. Макаров пересчитал ёмкости вслух, записал число и время, подписался в своём блокноте, а потом, поколебавшись, отодвинул пачку рафинада на дальний край стола, к стене, — сахару он доверял, просто так стол выглядел для него правильнее. Тележку Витёк откатил в угол и поставил ручкой к двери, чтобы её было удобно брать.

Десять человек были внутри. Двое снаружи. В тринадцать сорок Карелин по полевому телефону связался с «А», а через «А» — с Устиновым на повороте. Устинов доложил, что на площадке никого, ворота открыты наполовину, левая створка стоит, из проёма идёт пар. Титов сходил к «А», машина в порядке, ключ у него. Следующий сеанс — в четырнадцать ноль-ноль, по плану.

Когда он положил трубку, Витёк уже стоял рядом, у стола. В руках у него был журнал — большая амбарная книга в коленкоровом переплёте, с вытертыми углами и с надписью на обложке, сделанной белой краской через трафарет: «ЖУРНАЛ ПРИЁМА И СДАЧИ ДЕЖУРСТВА. ВОРОТА». Он положил её на стол перед Карелиным, раскрыл на закладке — закладкой служила полоска картона от коробки с чаем — и придвинул ближе.

— Распишитесь, товарищ капитан, — сказал он. — За приём смены. Время, состав и подпись. Как положено.

Карелин посмотрел на страницу.

Записи шли столбцом, разными почерками, разными чернилами — синими, чёрными, раз даже красными, — и все были об одном: время, «дежурство сдал», «дежурство принял», подпись. Записи были частыми, через каждые несколько часов, и однообразными, как всякий настоящий журнал. Последняя запись другого вида, не о смене дежурных, а о прибытии, стояла на середине листа, и дата у неё была восемнадцатидневной давности. Её сделали аккуратным, немного наклонным почерком, синей шариковой ручкой, нажимая сильнее, чем нужно, как пишут люди, привыкшие писать на планшете на колене:

«Смену принял. Состав — 6 чел. Ст. л-т Белов».

Ниже было пусто. Витёк положил на пустую строку палец.

— Вот здесь, — сказал он.

Глава 4. «Майор Корнеев»

Расписываться Карелин не стал. Он попросил у Крота фотоаппарат, снял страницу целиком, потом отдельно — запись Белова, так, чтобы в кадр попали дата и номер листа, и вернул журнал Витьку.

— Смену я не принимаю, — сказал он. — Мы не смена. Мы пришли за группой старшего лейтенанта Белова. Об этом я буду говорить с майором Корнеевым.

Витёк взял журнал обеими руками, прижал к груди и некоторое время смотрел на Карелина так, как смотрят на человека, который вежливо, но окончательно отказался выполнить простую, очевидную вещь — снять обувь в чужом доме или вымыть руки перед едой.

— Тогда я доложу, что не расписались, — сказал он без всякой угрозы, просто сообщая порядок действий. — Так положено.

— Докладывайте.

В диспетчерскую Карелин взял Макарова и Реутова. Юдина оставалась в пункте разворачивать медицину, Малков — проверять связь и ставить на зарядку камеры; Орлов перед этим осмотрел ближайшую розетку, щиток в коридоре и сам кабель, буркнул, что «проводка старше Малкова, но живая», и разрешил подключить один блок, не больше. Остальные разбирали имущество. Витёк повёл троих по коридору, и, хотя до диспетчерской, как он сказал, было «два поворота и лестница», шли они минут пять, потому что Витёк по дороге дважды останавливался: один раз — чтобы поздороваться за руку с пожилым человеком в синем халате, который мыл пол, и предупредить его, что «эти в ботинках пойдут, не ругайся», второй — чтобы поправить на стене криво висевший лист с графиком.

Лист был обычным графиком дежурств, расчерченным от руки по линейке: дни недели, часы, посты — «ворота», «связь», «насосная», «медблок», «второй пост», — и в клетках имена, без фамилий: «Витёк», «Гоша», «Сан Саныч», «Лёня», «Ильич». Внизу стояла подпись — «Корнеев» — и дата, сегодняшняя. Карелин замедлил шаг, Крот, если бы был здесь, уже снимал бы, но Крота не было, и Карелин просто прочёл и запомнил: «связь» в ночную смену — «Лёня»; «второй пост» — четыре имени подряд, одно под другим, без пробелов.

Первый уровень жил. Это было заметно не по шуму — шума почти не было, кроме насосов, — а по мелочам, которые нельзя устроить за одну ночь к приезду гостей: по протёртым до бетона дорожкам на линолеуме посреди коридора, по обмотанной изолентой ручке двери, за которую тысячи раз брались одной и той же рукой, по запаху мастики и хлорки, по объявлению на доске у лестницы, написанному старательным круглым почерком: «Кружки в столовой НЕ оставлять. Не мама». Карелин видел много брошенных объектов; брошенные пахли по-другому и выглядели по-другому — в них всё лежало там, где упало. Здесь всё стояло там, где его поставили.

Диспетчерская была на полэтажа выше, на антресоли над залом, где когда-то, по-видимому, размещался пункт управления всем объектом: внизу, за стеклом, виднелись ряды пультов, накрытых серыми чехлами, а здесь, наверху, работал только один — длинный, светло-бежевый, с рядами тумблеров и круглых индикаторов, с двумя мониторами, которые смотрелись на нём как новые заплатки на старом пальто. За пультом сидел старик в очках, у которых одна дужка была перемотана синей изолентой. Он говорил в микрофон на гибкой ножке, не оборачиваясь:

— Насосная, доложите уровень по второму колодцу.

Из динамика ответили — хрипло, далеко, но разборчиво: «Два сорок, Ильич. Держим».

— Принято. Второй пост, смена через сорок минут, Сан Саныча разбудите. Медблок, Гоша, тебе майор велел обед отнести, не забудь. Отбой.

Он щёлкнул тумблером, записал что-то в журнал, лежавший у локтя, и только тогда повернулся.

Корнеев стоял у окна во внутренний зал, спиной к ним, и, когда они вошли, обернулся не сразу — сначала закончил смотреть на что-то внизу, на чехлы пультов. Потом обернулся, и Карелин, видевший за свою службу многих начальников, сразу и без всяких рассуждений отнёс его к той их породе, которую сам уважал: к людям, у которых всё в порядке без всякой проверки, — иначе им самим неудобно жить.

Ему было за пятьдесят. Седой, коротко, аккуратно подстриженный, гладко выбритый — выбритый с тем тщанием, какое бывает у людей, бреющихся каждое утро опасной бритвой, — в старой полевой форме, выстиранной до бледности и отглаженной так, что на рукавах стояли стрелки. Майорские погоны старого образца. Руки он держал за спиной и, подходя, вынул правую и подал Карелину — сухую, крепкую, с коротко остриженными ногтями.

— Майор Корнеев, начальник объекта. Капитан Карелин, если не ошибаюсь. — Он пожал руку Макарову, потом Реутову, назвав каждого по званию и фамилии, без запинки. — Прошу садиться. Аркадий Ильич, будьте добры, распорядитесь насчёт чая.

Старик в очках снял трубку внутреннего телефона и сказал в неё: «Гоша, на диспетчерскую четыре стакана», — и Карелин подумал, что Гоше сегодня, кажется, поручают всё сразу.

Сели за стол у стены — обычный канцелярский стол, на котором стоял письменный прибор с двумя ручками, стакан с остро очиненными карандашами, лежала стопка папок, выровненных по краю, и стоял отрывной календарь, раскрытый на сегодняшнем числе. Корнеев сел напротив, положил руки на стол, одну на другую, и посмотрел на Карелина спокойно и внимательно, без малейшего нетерпения.

— Слушаю вас, товарищ капитан.

— Мы прибыли по сообщению, полученному сегодня ночью в три семнадцать через узел семнадцать-Р, — сказал Карелин. — Сообщение подписано группой старшего лейтенанта Белова. Задача — установить местонахождение группы, при возможности вывести людей, установить, кто и как передал сообщение, и оценить доступность объекта. Мне нужно увидеть людей Белова. И мне нужно понять, кто вы.

Он сказал «кто вы» прямо, без смягчения, и ждал, как Корнеев на это ответит. Корнеев ответил так, будто ему задали самый естественный вопрос на свете.

— Понимаю. Вы получили справку, в которой нас нет. — Он чуть повернул голову к Реутову. — Товарищ майор, полагаю, может подтвердить.

— По имеющимся у меня сведениям, — сказал Реутов, — объект законсервирован в две тысячи четырнадцатом году. Персонал погиб в результате аварии. Должность начальника объекта упразднена.

— Объект переведён в режим ограниченного обслуживания, — поправил Корнеев мягко, как поправляют подчинённого, который перепутал два похожих слова в важном документе. — Это не то же самое, что консервация. Персонал понёс потери, это правда. Но не весь персонал. Сведения у вас, простите, неполные.

— На это у меня нет оснований, — сказал Реутов.

— Основания есть. — Корнеев потянулся к стопке папок и, не глядя, вытащил из середины нужную. — Пожалуйста.

Папка была толстая, в картонном переплёте с тесёмками, и всё в ней было подшито по порядку, с описью на первом листе. Договор на обслуживание коммунального контура объекта — электрическая линия, насосная станция, «защищённые дежурства», — заключённый в пятнадцатом году с какой-то областной эксплуатационной конторой и продлённый трижды. Дополнительные соглашения. Акты приёма грузов через верхний шлюз, по одному на каждую поставку, раз в месяц, иногда два, — и к каждому акту накладная, где столбцом шли крупа, тушёнка, сухое молоко, мыло, хлорная известь, медицинские расходники, батарейки, лампы. Получатель в актах значился не по фамилии, а по функции — «дежурная служба объекта», — со штампом. Но на этих экземплярах под штампом стояла ещё и подпись, одна и та же на всех актах, от первого до последнего: «Корнеев». «Наши экземпляры, — пояснил Корнеев, заметив, куда смотрит Карелин. — Наверх уходит второй, там только штамп. Так заведено».