Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 7)

— Дальше не пойдёт, — сказал Орлов негромко, себе. — Её уже давно дальше не открывают.

В проёме показался человек.

Он вышел не сразу: сначала остановился в тени, на границе света, будто давая себя рассмотреть, потом шагнул на площадку и прищурился на дневной свет, как щурятся люди, давно не бывавшие на улице днём. Молодой, лет двадцати пяти, худой, с редкой тёмной щетиной, в рабочем ватнике старого образца поверх зелёной куртки такого кроя, какой Карелин видел разве что на фотографиях двадцатилетней давности. На ремне через плечо — автомат, тоже старый, с исцарапанным деревянным цевьём. Держал он его так, как держат люди, привыкшие к оружию на дежурстве, — ремень поправлен, ствол вниз, руки свободны, — и никак иначе.

— Товарищ капитан Карелин? — спросил он, безошибочно найдя Карелина взглядом среди десятерых. — Дежурный по воротам. С прибытием. Майор Корнеев ждёт в диспетчерской.

Потом он повернулся к Юдиной — она стояла в маске у своего ящика, — и сказал, слегка наклонив голову:

— Товарищ капитан медицинской службы, медблок у нас на третьем уровне, но вам, наверное, сначала к майору.

И Дронову, который подошёл с пулемётом на плече:

— Дронов? Вам с пулемётом лучше по правой стороне, там пандус, по ступеням с ним неудобно.

На несколько секунд на площадке стало тихо так, что снова стали слышны насосы. Макаров, стоявший рядом, медленно повернул голову и посмотрел на Карелина, и тот почувствовал этот взгляд щекой, не оборачиваясь. Дронов открыл рот, закрыл его и переложил пулемёт на другое плечо.

Тишину нарушил Малков. Он сказал это негромко, но в тишине получилось слышно всем:

— Вы же сами передали, товарищ капитан. Фамилии и функции. Двенадцать тридцать четыре.

Карелин посмотрел на часового ещё раз и уже иначе. Капитан с повязкой «старший» на рукаве — Карелин. Женщина в маске у ящика с красным крестом — врач. Человек с пулемётом — пулемётчик. Чтобы сопоставить переданный по радио список с людьми на площадке, не нужно было ничего, кроме глаз и десяти минут у ворот, — и уж точно не нужно было ничего такого, от чего у Дронова стало сейчас такое лицо. Он сам продиктовал этот список. Минуту назад он это знал, а в первую секунду, когда часовой назвал его по фамилии, забыл — и это ему не понравилось больше всего остального.

— Как вас называть? — спросил он.

— Витёк, — сказал часовой и, видимо, сам услышал, как это прозвучало, потому что немного смутился. — Виктор. Все Витьком зовут.

— Фамилия, звание?

Витёк замялся — не испуганно, а так, как мнутся люди, которых просят нарушить правило, которое им самим кажется глупым, но которое не они устанавливали.

— По режиму объекта при прибывших фамилии дежурные не называют, товарищ капитан. Списки — у майора. Он вам всё даст, — сказал он и добавил, будто извиняясь: — У нас так с самого начала.

Карелин задержал на нём взгляд дольше, чем требовалось. Лицо у Витька было обычное, усталое, с покрасневшими от дневного света глазами, и в нём было что-то, что Карелину кого-то напоминало, — но кого, он сказать не мог, и не стал притворяться перед собой, что может. Он записал в журнал: «Дежурный по воротам — „Виктор (Витёк)“, ~25 л., фамилию не назвал со ссылкой на режим объекта». Крот, стоявший чуть сбоку, поднял фотоаппарат, и Витёк, заметив это, не отвернулся, а, наоборот, слегка выпрямился, как перед камерой на документы.

— А это пишет? — спросил он, кивнув на камеру у Карелина на груди.

— Пишет.

— И у всех?

— У всех.

Витёк кивнул с уважением, как кивают на хорошую технику, и больше про камеры не спрашивал. Он смотрел мимо Карелина на площадку — на «А» у края, на дорогу, на поворот, где на скальном выступе стояла «Б» с поднятой антенной и человеком на крыше.

— Вторая машина тоже ваша? Подъедет?

— Не подъедет.

— Понял, — сказал Витёк и, кажется, действительно понял, потому что больше на «Б» не смотрел.

Разгрузка началась сразу. Первым шёл запас воды — девяносто литров в ёмкостях, которые Макаров утром поставил у самой задней двери, — и следом всё, что нужно в первые часы: медицина, связь, батареи, катушка полевого кабеля. Тяжёлое общее имущество — патронные коробки, запас продуктов, инженерный ящик — пошло вторым заходом. Карелин хотел внести всё на руках, в два захода, и уже распределил носильщиков, когда Витёк, исчезнув на минуту в проёме, выкатил оттуда тележку.

Это была обычная складская тележка на четырёх колёсах, с низкой площадкой и длинной ручкой, выкрашенная когда-то в синий, с новыми, явно не родными колёсами на литых дисках. Витёк подкатил её к ёмкостям с видом человека, который принёс хозяйке ведро, когда она собиралась носить воду в горстях.

— Давайте на неё. Там до пункта двести метров под уклон, а потом ещё коридор.

— Спасибо, мы на руках, — сказал Карелин.

Витёк посмотрел на ёмкости, на Карелина и снова на ёмкости.

— Девяносто литров? На руках? — В его голосе прорезалось раздражение, совершенно бытовое, какое бывает у человека, когда отвергают очевидную помощь. — Она чистая, я её сам протирал. Мы на ней всё возим. Колёса поменяли в прошлом году, катится нормально, не скрипит.

— Возьмём, — сказал Макаров, прежде чем Карелин успел ответить. И, поймав взгляд Карелина, пояснил так, чтобы слышал только он: — Наша вода, наши руки. Тележка — это колёса. Колёса я посмотрю.

Он посмотрел. Присел, покачал каждое колесо, провёл ладонью по площадке, понюхал ладонь, потом вытер её о штанину и кивнул Дронову. Ёмкости погрузили на тележку, и тележку повели свои: Дронов впереди, Хафизов сзади, а Витёк шёл рядом с пустыми руками и, казалось, немного обижался, что ему не дали её толкать.

Прошли проём. Там, за воротами, начиналась входная галерея — широкая, наклонная, полого уходящая вниз, освещённая редкими жёлтыми лампами в решётчатых плафонах, из которых горела примерно каждая вторая. Стены были выкрашены так, как красили всё в семидесятые: снизу, до пояса, масляной зелёной краской, выше — побелкой, давно посеревшей, в потёках от конденсата. По правой стене тянулись кабельные лотки, по левой — трубы, обмотанные чем-то вроде мешковины. С потолка изредка падали капли. Насосы здесь были слышны отчётливее: гул стал плотнее и шёл теперь не снизу, а отовсюду, как в машинном отделении.

Малков и Хафизов шли последними и разматывали полевой кабель — тонкий двухжильный провод в чёрной оплётке, который ложился вдоль стены, у самого пола, и который Хафизов через каждые двадцать шагов прижимал к лотку куском изоленты, чтобы на него не наступили. Наверху, у ворот, конец кабеля подключили к полевому телефону, а телефон — к станции в «А»; отсюда, из-под земли, их голос должен был уходить по проводу до площадки, а оттуда по радио на «Б» и дальше, через две точки на дороге, на пункт управления. Малков проверил линию дважды, на двух участках, и оба раза сказал: «Есть».

Метрах в тридцати от входа на стене висел щит под мутным оргстеклом — общая схема первого уровня, такая, какие вешают у входа во всех учреждениях, где положено знать пути эвакуации. Краска на ней выцвела до бледно-розовой и бледно-голубой, стрелки направлений были нарисованы от руки, по трафарету. Крот остановился и сфотографировал её целиком, потом по частям. На схеме был обозначен портал, наклонная галерея, гермоворота, казармы, столовая, диспетчерская, узел связи — и, в правом верхнем углу, за длинным коридором, маленький прямоугольник с надписью «Обслуж. выход (резерв.)». Над прямоугольником кто-то давно, ещё до оргстекла, поставил карандашом жирный крест.

— Засыпан, — сказал Витёк, проходя мимо и заметив, куда смотрит Крот. — Его ещё до нас засыпали.

Крот сфотографировал крест отдельно.

Галерея кончалась гермоворотами — массивной круглой створкой в бетонной раме, открытой настежь и, судя по слою пыли на шарнирах, открытой уже очень давно. Орлов, проходя, всё-таки остановился, посмотрел на шарниры, на рукоять ручного привода в нише сбоку, на кабель, уходивший от ниши в стену, и сделал пометку в планшете. За гермоворотами начинался собственно первый уровень: ниже потолок, уже коридоры, лампы чаще и светлее, и тепло — уже не влажное тепло галереи, а сухое, жилое, с запахом мастики для пола.

Витёк привёл их к временному пункту — так он и сказал: «Вот ваш временный пункт», — длинному помещению бывшего учебного класса, где вдоль стены стояли составленные столы и десяток железных кроватей с голыми панцирными сетками. Окон, разумеется, не было; вместо них на стене висела большая фотография горного озера в рамке, вылинявшая до синевато-серого. На кроватях лежали стопкой одеяла, на столе — электрический чайник, стаканы в подстаканниках и пачка рафинада. Кто-то готовился к их приходу и готовился по-хозяйски.

— Гоша там суп поставил, — сказал Витёк. — Для вас. Через полчаса будет. Столовая направо по коридору, вторая дверь.

— Спасибо, — сказал Карелин. — У нас своё.

Витёк остановился.

— Свой паёк? Сухой?

— Свой.

Витёк посмотрел на Карелина так, будто тот отказался от рукопожатия, и Карелин увидел в его глазах не подозрение и не злость, а настоящую, простую обиду — за Гошу, который ставил этот суп с утра, и, может быть, немного за себя.

— Гоша расстроится, — сказал Витёк. — Ну ладно. Как хотите. Чай-то хоть пить будете? Вода у нас нормальная, проверенная.