Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 10)

— Майор, — сказал Карелин. — Я пришёл забрать людей старшего лейтенанта Белова. Это моя задача. Я хочу, чтобы вы это знали с самого начала, чтобы потом между нами не было недоразумений.

— Никаких недоразумений, — сказал Корнеев. — Я это знаю. Я ведь сам вас вызвал.

Он произнёс это так просто, что Карелину понадобилась секунда, чтобы услышать сказанное.

— Вы?

— Текст составлял наш связист, Лёня, я его утвердил. Каким путём он ушёл наверх — это вопрос к Лёне, я в этой технике, признаться, не силён. — Корнеев чуть подался вперёд. — Вы получили сообщение, товарищ капитан, вы его читали. «Просим смену для вывода после проверки». Так и сделаем. Сутки, может быть двое — наблюдение. Ваш врач посмотрит наших, наш врач — ваших: вы пришли снаружи, а порядок для всех, кто приходит снаружи, у нас один, и для вас он тот же, что был для Белова. А после этого вы примете у меня людей по списку, как положено, под подпись, и выведете их. Я этого хочу не меньше вашего.

Он сказал это без хитрости и без нажима, глядя прямо, тоном человека, который наконец нашёл того, кому можно передать давно и тяжело лежавшее на нём дело, — и Карелин, слушавший внимательнее, чем слушал кого-либо за последние годы, не услышал в этом тоне ни одной фальшивой ноты. Корнеев взял из письменного прибора ручку, повертел её, словно проверяя, пишет ли, и положил на стол между ними, ближе к Карелину, колпачком к нему.

— Подумайте, — сказал он. — До двадцати двух у вас есть время.

Глава 5. «Свой паёк»

К четырём часам Юдина обошла пункт дважды и оба раза остановилась у одного и того же места — в дальнем углу бывшего класса, под вентиляционной решёткой, где на стене висела выцветшая фотография озера. Решётка была закрашена много раз, и последний слой краски лёг на неё так густо, что половина щелей заплыла. Юдина подняла руку с зажжённой спичкой — спички она возила для этого и ещё для одного дела, о котором никому не рассказывала, — и пламя постояло ровно, чуть покачиваясь от её собственного дыхания. Воздух под решёткой не двигался.

Макаров к тому времени уже расставил кровати. Он расставил их хорошо, по-хозяйски: две ровные линии вдоль стен, проход посередине, у каждой кровати в ногах — рюкзак владельца, у изголовья — оружие на ремне через спинку. Свою кровать он поставил у двери. Юдина посмотрела на этот порядок с сожалением, потому что сейчас ей предстояло его испортить.

— Спать здесь не надо, — сказала она.

Макаров, затягивавший шнур на чьём-то спальнике, распрямился.

— Здесь тепло и сухо.

— Здесь тепло и стоит воздух. Решётка заросла, вытяжка в коридоре не тянет, дверь одна. Десять человек за ночь надышат так, что к утру будет голова болеть у всех, и у меня тоже. — Она кивнула в коридор. — Через две двери кладовая. Там решётка приточная, живая, и сквозит из-под двери. Холоднее градусов на пять. Зато дышать можно.

— Пять градусов, — сказал Макаров. — В кладовой.

— Спальники у вас на минус десять.

Он посмотрел на неё, прищурившись, тем же взглядом, каким утром смотрел на ящик Реутова, и Юдина подумала, что сейчас он скажет что-нибудь про докторов, которые лучше знают, как спать солдатам. Он не сказал. Он спросил:

— А если честно?

Вопрос был задан без насмешки, всерьёз, и это её обезоружило.

— Если честно — я плохо сплю там, где воздух стоит, — сказала Юдина. — С зимы. Но вентиляция тоже правда.

Макаров подумал, кивнул и, не говоря больше ни слова, начал снимать спальники с кроватей и складывать их стопкой на руки. Через полчаса кровати стояли в кладовой — уже не двумя линиями, а как позволили полки, углом, — и Макаров снова поставил свою к двери, а кровать Юдиной, не спрашивая, — к решётке.

— Сквозняк, — предупредил он.

— Я знаю.

В бывшем классе остались столы, медицина, связь и одна кровать возле узла — для дежурного связиста.

Данные «Пульса» за первые четыре часа Юдина просмотрела на планшете, сидя на ящике. Ничего удивительного: у Дронова нагрузка за день была выше, чем у всех, — он таскал свои ленты, её растворы и полгруппы в придачу; у Савельева пульс заметно поднимался всякий раз, когда в помещении становилось людно, и опускался, стоило ему выйти в коридор; у Реутова держался ровно и немного выше нормы весь день, как бывает у людей, которые с утра не позволили себе ни разу расслабиться. Малков с полудня почти не садился. Юдина выписала себе на листок три фамилии, против которых надо было ночью дать отдых в первую очередь, и пошла к узлу связи.

Малков сидел перед ящиком станции на корточках, хотя рядом стоял стул, и что-то измерял на клеммах полевого телефона. Рядом, привалившись к стене, стоял Хафизов с кружкой и смотрел на него так, как смотрят на чайник, который вот-вот закипит.

— Руку покажи, — сказала Юдина.

Малков поднял голову.

— Какую?

— Правую. Ты её третий час держишь, как чужую.

Он нехотя протянул руку. На костяшке среднего пальца была ссадина — неглубокая, но широкая, с размочаленными краями, уже подсохшая, с серой каймой въевшейся грязи.

— Это о разъём, — сказал Малков. — На галерее, когда кабель тянули. Там соединительная коробка старая, мокрая вся, я туда полез посмотреть, что за линия, а крышка прикипела. Ерунда.

— Ерунда, — согласилась Юдина и открыла укладку.

Она промыла ссадину, вычистила из неё грязь — Малков морщился, отворачивался и при этом старался сидеть ровно, будто это не он морщился, — обработала и заклеила. Делала она всё в перчатках и маске, обычными движениями, и говорила при этом больше, чем привыкла говорить со взрослыми мужчинами: что старые коробки на таких объектах всегда мокрые, что под крышками бывает всё что угодно, от ржавчины до плесени, что если к утру палец начнёт дёргать или покраснеет вокруг — сразу к ней, а не через сутки, когда уже будет поздно. Она знала за собой эту манеру — говорить с пациентом длинно и мягко, будто укладывая вокруг него слова, как вату, — и знала, что Малкова она раздражает. Малков терпел.

— Спасибо, — сказал он, когда она закончила, глядя не на неё, а на пластырь.

— Перчатки на работу надевай.

— В перчатках клеммы не чувствую.

— Тогда хотя бы в мокрые коробки голой рукой не лезь.

Хафизов у стены хмыкнул в кружку. Малков посмотрел на него с упрёком, как младший брат смотрит на старшего, который не заступился, а Хафизов в ответ только поднял кружку — мол, сам виноват.

— Ему бы поспать, — сказала Юдина Хафизову, как будто Малкова в комнате не было. — У него с полудня почти без перерыва нагрузка.

— Я ему говорил.

— Мне линию надо доделать, — сказал Малков. — На стыке у гермоворот шумит. Если ночью пропадёт, мы…

— Если ночью пропадёт, мы перейдём на радио, — сказал Хафизов. — Как утром договаривались. Доделаешь после сеанса в шесть и ляжешь. Я посижу.

— Полчаса.

— После сеанса, — повторил Хафизов тем же ровным голосом, и Малков замолчал.

Есть решили в столовой. Это было решение Карелина, и смысл его дошёл до Юдиной не сразу: свой паёк можно было разогреть и в пункте, не показываясь никому. Потом дошёл. Столовая была местом, где гарнизон собирался сам, без приглашения, и полчаса за соседними столами могли сказать о людях Поста 17 больше, чем час в диспетчерской.

Столовая оказалась низким длинным залом с колоннами, обложенными до половины кафелем, и с раздаточным окном в дальней стене, из которого тянуло паром и той самой капустой. Столы стояли ровными рядами, на каждом — солонка, перечница и бумажные салфетки, нарезанные из чего-то вроде обёрточной бумаги квадратиками и сложенные стопкой в стакане. На стене висел график дежурств по кухне и ещё одно объявление тем же круглым почерком: «Кто взял большой половник — ВЕРНИТЕ».

В зале сидело человек шесть. Они подняли головы, когда вошла группа, и снова опустили — без особого любопытства, как поднимают головы в рабочей столовой, когда входят люди из соседнего цеха. Старик в синем халате, мывший днём коридор, ел суп, держа ложку всей горстью. Рядом с ним женщина лет шестидесяти, полная, в вязаной кофте поверх формы, штопала носок, натянутый на лампочку, и время от времени отпивала чай. Двое мужчин помоложе — лет по сорок пять — играли за угловым столом в нарды, азартно, вполголоса, с короткими злыми восклицаниями, как играют люди, сыгравшие друг с другом тысячу партий и ведущие давний счёт.

Грелки для пайков зашипели, наполняя зал запахом разогретой гречки с мясом, совсем не похожим на запах капусты. Дронов, Крот и Хафизов сели за один стол, Савельев — с краю соседнего, Макаров — напротив Юдиной. Не успели они развернуть пакеты, как из раздаточного окна вышел Гоша.

Он нёс стопку тарелок — чистых, ещё тёплых после мойки, — и ложки, перехваченные салфеткой. Поставил тарелки на стол, разложил ложки, по одной перед каждым, и только потом посмотрел на разогретые пакеты, которые стояли посреди стола, как чужие сумки в прихожей.

— Из пакета-то неудобно, — сказал он. — На тарелку выложите. Тарелки чистые, кипятком ошпаренные. Это можно, это не суп.

Он сказал это с той обидой, которая не умеет быть злой: обида была в каждом слове и при этом ни одно слово не было упрёком. Дронов первым взял тарелку, вытряхнул на неё свою гречку, попробовал ложкой — гарнизонной, с вытертым до блеска черенком, — и сказал с полным ртом:

— Спасибо, отец.