Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 11)

— Какой я тебе отец, — сказал Гоша, но лицо у него разгладилось.

Остальные тоже переложили паёк на тарелки. Юдина ела, приспустив маску на подбородок и надевая её обратно между ложками; получалось неловко, она это знала и не обращала внимания. Гоша постоял ещё немного возле стола, глядя, как они едят, — так смотрят на гостей хозяйки, которых обидели отказом и которые всё равно не могут уйти, пока гости не поели, — потом махнул рукой и пошёл к раздаче, сильно припадая на левую ногу.

— Обиделся, — сказала женщина в кофте, не поднимая глаз от носка. — С утра с этим супом. Говорит, новенькие, с дороги, надо горячего.

— Мы не новенькие, — сказал Макаров.

— А кто ж вы? — удивилась она, и, кажется, удивилась искренне. Потом пожала плечами и снова занялась носком.

За угловым столом один из игроков вдруг ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули шашки, и сказал: «Марс!» — с таким торжеством, что Дронов обернулся. Второй игрок, худой, с залысинами, развёл руками, сказал что-то короткое и непечатное и начал собирать шашки. Первый, плотный, с красным лицом, захохотал.

— Сан Саныч сегодня в ударе, — сказала женщина. — Он у нас насосник. Когда насосы хорошо идут, он и играет хорошо.

Орлов, сидевший спиной к игрокам, при слове «насосник» повернулся вместе со стулом. Через пять минут он уже сидел за угловым столом, и они с Сан Санычем говорили о подшипниках: о том, что вторая насосная пара гудит на полтона ниже первой, что Сан Саныч слышит это и без прибора, что замена подшипника в здешних условиях — это неделя ругани и три дня работы, а запасных у них на два раза, и что прокладки он режет сам, из старого транспортёрного полотна, потому что из того, что присылают, он резать не станет. Говорили они так, как говорят друг с другом два механика из разных городов, случайно встретившиеся в поезде: быстро, со своими словами, перебивая, и каждый радовался, что другой понимает. Юдина видела лицо Орлова — оно стало моложе. Орлов любил железо больше, чем людей, и не скрывал этого, а здесь, за нардами, нашёл человека, который любил то же самое железо.

Карелин ел медленно и почти ничего не говорил. Юдина знала его меньше суток, но уже научилась различать, когда он молчит, потому что устал, и когда — потому что смотрит. Сейчас он смотрел. Не на что-то определённое — на всё сразу: на старика с горстью вокруг ложки, на кофту женщины, на нарды. Смотрел спокойно, без того напряжённого прищура, каким смотрят на минное поле. Юдина подумала, что, если бы её попросили описать этот взгляд одним словом, она сказала бы «вежливый».

Гоша вернулся минут через десять, уже без фартука, с ведром и тряпкой, и стал протирать соседний стол. Протирал он левой рукой, а правую держал на отлёте, неловко, ладонью вверх, и на ребре ладони у основания большого пальца из-под грязноватого бинта виднелся тёмный край.

— Что с рукой? — спросила Юдина.

Гоша посмотрел на руку так, будто впервые заметил, что она у него есть.

— Банкой. Крышку открывал. Ерунда.

За последние три часа она слышала это слово второй раз.

— Покажите.

Он помялся, оглянулся на раздачу, будто там кто-то мог его отругать, и сел на край скамьи рядом с ней, положив руку на стол ладонью вверх. Юдина надела свежие перчатки, подтянула маску и размотала бинт.

Порез был длинный, через всё основание большого пальца, но неглубокий. Края сошлись, по линии пореза уже лежала розовая молодая грануляция, вокруг — лёгкая отёчность и желтоватый след старого синяка. Нагноения не было. Кто-то промывал его и перевязывал — неумело, но добросовестно.

— Когда порезались?

— Вчера, — сказал Гоша уверенно.

Юдина ещё раз посмотрела на грануляцию, на синяк, отцветший до жёлтого. Такая рана была не вчерашней. Дней пять. Может быть, неделя.

— Вчера?

Гоша нахмурился, глядя на свою ладонь.

— Ну, может, на той неделе. — Он поднял на неё глаза и вдруг улыбнулся, смущённо, по-стариковски. — Тут дни одинаковые, дочка. Сегодня суп, вчера суп. Я их по супам не различаю.

Ничего особенного в этом не было. Пожилые люди путают дни и в городах, где есть окна, календари и внуки, которые звонят по воскресеньям. Юдина обработала порез, наложила свежую повязку — правильно, с фиксацией пальца, — и велела Гоше два дня не мочить руку в ведре.

— А кто ж мыть будет?

— Кто-нибудь. Половник, например, найдётся и помоет.

Гоша засмеялся — неожиданно громко, хрипло, по-настоящему, и женщина в кофте подняла голову и тоже улыбнулась, глядя на него.

Пока Юдина фиксировала повязку, Гоша наклонил голову, рассматривая её работу, и она увидела у него за правым ухом, у самой границы волос, небольшой рубец — ровный, круглый, старый, побелевший, а в центре рубца, под кожей, едва заметную твёрдую выпуклость размером с пуговицу от рубашки. Юдина ничего не сказала, но, видимо, задержала взгляд, потому что Гоша, не поднимая головы, сказал сам:

— Это старое. С программы. Датчик ставили, давно. Лет двадцать уже. Не мешает.

— Не болит?

— Чего ему болеть. Под дождь только ноет, как колено. — Он пошевелил пальцами в новой повязке, остался доволен. — А ты лицо-то покажи. Неудобно, когда человек тебя лечит, а ты его не видишь.

— Не могу, — сказала Юдина. — Здесь пыльно, я в маске работаю.

Гоша посмотрел на неё внимательно, по-стариковски — молодые всё делают по-своему, — и согласно кивнул.

— Ну и правильно. Береги себя, — сказал он, встал и пошёл дальше протирать столы, держа перевязанную руку на отлёте, ладонью вверх, бережно, как что-то чужое, которое ему дали подержать.

В пункте, разбирая укладку, Юдина записала в свою тетрадь всё, что видела за день, — коротко, по пунктам, тем казённым языком медицинских записей, который она когда-то ненавидела за сухость, а потом полюбила за то, что им трудно соврать даже самой себе.

«Осмотрен один чел. из персонала („Гоша“, ~60 л.). Резаная рана основания I пальца прав. кисти, давность ~5–7 сут. (со слов — „вчера“, затем — „на той неделе“). Признаков инфекции раны нет. Перевязка. Рубец заушной области справа, старый, с подкожным инородным телом ~1 см; со слов — „датчик, программа, ~20 лет назад“. Болезненности нет.

Визуально (без осмотра): персонал в столовой — 6 чел., возраст ~45–65. Признаков острого инфекционного заболевания (лихорадка, кашель, сыпь, желтушность) не вижу. Признаков острого отравления не вижу. Поведение — без особенностей, требующих вмешательства.

Других осмотров не было. Медблок не осмотрен. Лица из группы Белова не осмотрены».

Последние две строки она подчеркнула. Потом подумала и подчеркнула их ещё раз.

Над формулировкой «поведение без особенностей» она сидела дольше, чем над всем остальным. Особенности были: старик держал ложку горстью, женщина штопала носок на лампочке, Гоша путал дни. Ни одна из этих особенностей не требовала врача. Любую из них можно было увидеть в столовой районной больницы, в доме престарелых, на кухне у собственной бабушки. Юдина видела за свою жизнь достаточно людей, чтобы знать, как легко превратить любую неловкость в симптом, если очень захотеть найти симптомы, и как неприятно потом бывает тем, кому ты этот симптом приписал. Она оставила формулировку как есть.

Карелин пришёл за сводкой без десяти шесть, перед сеансом. Он прочитал её запись, стоя, держа тетрадь двумя руками, медленно, до последней строчки, и Юдине понравилось, что он дочитал до подчёркнутого.

— Рана — пять-семь суток, а он говорит «вчера», — сказал он.

— Говорит «вчера», потом поправляется. Пожилой человек под землёй. Я бы на этом ничего не строила.

— Я и не строю. — Он помолчал. — А рубец?

— Старый. Двадцать лет — похоже. Что под ним, я без снимка не скажу. Программа, видимо, ставила людям какие-то датчики. — Она пожала плечами. — Если бы я знала, что за программа, сказала бы больше.

— Реутов знает.

— Тогда спросите Реутова.

Карелин посмотрел на неё — коротко, с каким-то новым выражением, будто примерял её ответ к чему-то своему, — и вернул тетрадь.

— Спрошу.

Малков всё ещё сидел у станции, и Хафизов, отставив кружку, стоял над ним, как часовой над ценным, но упрямым грузом. Малков что-то доказывал вполголоса, тыча пальцем — заклеенным пальцем — в схему на планшете. Хафизов слушал, кивал и не отходил.

Сеанс Карелин проводил сам. Юдина сидела у стола, перекладывая растворы из ящика в укладку для ночи, и слышала всё — сначала короткий щелчок полевого телефона, потом голос Устинова, плоский и далёкий, как из колодца, потом Карелина, ровного, неторопливого, чуть более вежливого, чем днём.

Он доложил обстановку: контакт с гарнизоном установлен; начальник объекта, назвавшийся майором Корнеевым, утверждает, что пятеро из группы Белова живы и находятся на постах на нижних уровнях, командир группы погиб в первые дни, обстоятельства уточняются; встреча с пятью назначена на двадцать два ноль-ноль; численность персонала по словам начальника — двадцать два дежурных и десять лежачих больных. Документы обслуживания имеются, сличаются.

— Медицина, — сказал он. — Врач осмотрела персонал. Признаков заболевания не выявлено. Медицинских оснований для беспокойства нет.

Юдина подняла голову.

Это было не то, что она написала. Она написала: «осмотрен один», а он сказал: «осмотрела персонал». Она написала: «не вижу признаков острого», а он сказал: «признаков заболевания не выявлено». И последней фразы, про основания для беспокойства, у неё не было вовсе — ни в каком виде. Но это не было и чем-то совсем другим: каждое его слово выросло из какого-нибудь её слова, как ветка вырастает из почки, и, сказанное его ровным голосом в трубку полевого телефона, звучало естественно и разумно, так, как, наверное, и должна была звучать сводка за первый день. Юдина открыла рот, чтобы поправить. Карелин уже говорил о следующем сеансе, о двадцати ноль-ноль, о том, что связь по проводу на стыке у гермоворот шумит и в случае обрыва они перейдут на радио.