Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 13)

Он посмотрел запись дважды. Второй раз остановил её на кадре, где человек поворачивался к камере с трубкой у уха, и долго смотрел на своё лицо. Лицо было обычным. Ни сонной одутловатости, ни пустоты в глазах, которую ждёшь от лунатика. Просто он — немного усталый, немного помятый, вполне проснувшийся Никита Малков, отвечающий на вызов.

— Видно, — сказал он Хафизову, не оборачиваясь. — Сел, ответил, подтвердил событие, что-то записал и лёг.

Хафизов посмотрел через плечо.

— Ну вот. Тело отвечает. Видишь, как ровно — по привычке. Я ж говорю.

В этом была правда. Так оно и выглядело: как привычка. Сел, снял, ответил, подтвердил, записал, положил карандаш на место. Всё как всегда. Малков открыл было рот, чтобы сказать про «обрыва не было», и закрыл. Хафизов был прав в том, что видел, и Малкову не захотелось объяснять ему, чего он не видел. Это заняло бы много слов, а после всех этих слов вышло бы, что Малков подозревает что-то такое, чего сам не может назвать.

Раньше он не молчал при Хафизове ни о чём, что касалось работы. Молчать было незачем и теперь, и всё-таки он промолчал.

Юдина ещё не спала. Она сидела за столом в другом конце класса, при отдельной лампе, и что-то писала, и, когда Малков подошёл, подняла голову с тем выражением, с каким врачи встречают пациента, который пришёл ночью сам, — без тревоги, но сразу внимательно.

— Палец?

— Нет. Палец нормально. — Он показал пластырь, будто это было доказательство. — Можно посмотреть мой «Пульс» за вечер? С семи до девяти.

Она не спросила зачем. Открыла на планшете его строку и развернула экран к нему.

График был простой и понятный: пульс, движение, полоса внизу, где прибор раскрашивал время в разные цвета. С 19:12 полоса шла тёмно-синим — «вероятный сон». Ровно, без перерывов, до 20:49. Почти без перерывов: в 20:06 синее прерывалось коротким светлым отрезком, помеченным «двигательная активность», длиной в три минуты, и потом снова шло синее.

— Прибор говорит, что ты двигался три минуты, — сказала Юдина. — Здесь. И пульс поднялся. А спал ли ты при этом или не спал, он не знает. Он по движению считает: лежит человек долго и тихо — значит, вероятно, спит. Встал — значит, вероятно, проснулся. Что у тебя в голове, он не видит.

— Я знаю, — сказал Малков. — Я проверяю, во сколько встал к телефону.

— В шесть минут девятого.

— Да. Спасибо.

Он пошёл обратно, чувствуя спиной её взгляд, и на полпути обернулся. Она уже не смотрела — снова писала.

Инструмент он собрал быстро: фонарь, тестер, отвёртки, обжимка, фотоаппарат Крота, который Крот без единого вопроса вынул из кармана и дал ему, только попросив вернуть до утра. Хафизов пошёл с ним, ничего не спрашивая, — просто взял свой фонарь и встал у двери.

Кабель лежал вдоль стены коридора там, где они его положили днём, прижатый через каждые двадцать шагов полоской изоленты к нижнему краю лотка. Малков вёл по нему лучом, шаг за шагом, проверяя изоленту, перегибы, места, где кабель проходил по порогу. Всё было как днём. На гермоворотах кабель проходил через раму в специальной прорези, которую Орлов днём обмотал тряпкой, чтобы острый край металла не резал оплётку. Тряпка была на месте. За гермоворотами, в галерее, стало прохладнее и влажнее, и запах изменился: исчезла мастика, появились мокрый бетон и что-то сладковатое, гниловатое, похожее на запах старого подвала, где хранили картошку.

Соединение было в трёх метрах за рамой — стандартный разъём полевого кабеля, две половинки в резиновом корпусе с защёлкой. Малков присел над ним и осветил.

Корпус был мокрым — весь, ровно, мелкой росой конденсата, как бывает мокрым всё в этой галерее. Половинки сидели одна в другой плотно. Защёлка была открыта.

Он протянул руку, чтобы её закрыть.

Рука уже коснулась резины, большой палец уже лёг на защёлку, чтобы привычно, с щелчком, утопить её, — когда он остановился, будто наткнулся на что-то в темноте. Он не сфотографировал. Он ещё не сфотографировал, а рука уже шла исправлять. Он мог бы поклясться, что не собирался её закрывать, — он знал, что сначала снимают, а потом трогают, знал это лучше всех в группе, сам учил этому стажёров, — и рука всё равно пошла сама, сразу, первой, раньше, чем он успел подумать, что делает. Так поправляют криво висящую картину в чужой квартире: не решая, просто потому, что криво.

Он медленно убрал руку. Поднял фотоаппарат. Снял разъём с двух сторон, со вспышкой и без, так, чтобы было видно открытую защёлку, мокрый корпус, метки на кабеле и край рамы гермоворот для привязки. Записал номера кадров. Только потом открыл разъём, проверил контакты — чистые, сухие внутри, не окисленные, — проверил тестером линию в обе стороны, закрыл разъём и утопил защёлку. Щелчок получился громким в пустой галерее.

— Что там? — спросил Хафизов от рамы.

— Защёлка была открыта. Контакты целые. Могло выбить от натяжения, могло не дожать днём. Мог кто-нибудь задеть ногой.

— Кто?

— Не знаю. Кто-нибудь. — Малков поднялся, отряхивая колени. — Я днём закрывал. Помню, что закрывал. — Он помолчал и поправился, как поправлялся всегда, когда слово выходило больше, чем факт: — Думаю, что закрывал.

Карелин был в кладовой. Он сидел на кровати у двери — на кровати Макарова, которую тот уступил ему на время, пока сам ходил проверять пост у гермоворот, — с журналом на коленях и с часами на запястье, на которые он посмотрел, когда Малков вошёл. Было без двадцати десять. Через двадцать минут Корнеев обещал привести пятерых, и, судя по тому, как Карелин сидел — прямо, не облокачиваясь о стену, — он ждал этих двадцати минут всем телом.

— Докладывай.

Малков доложил. Он заранее, пока шёл по коридору, выстроил доклад так, как привык выстраивать: сначала факт, потом время, потом что проверено, потом что не проверено. Обрыв шлейфа ПЛ-1 с 20:01 по 20:07, шесть минут. Связь в это время шла по радио, сеанс в 20:00 проведён Хафизовым. Причина обрыва не установлена; на соединении за гермоворотами обнаружена открытая защёлка, корпус мокрый, контакты исправны; сфотографировано до вмешательства, затем закрыто. Возможные причины: натяжение кабеля, недожатая днём защёлка, случайное касание. Других повреждений по трассе нет.

— И ещё, — сказал он. — В двадцать ноль семь Устинов вызывал пункт, спрашивал про обрыв. Ответил ему я. Сказал, что обрыва не было и неисправность на его конце. Это неверно. Я, видимо, ответил спросонья. Не помню этого.

Карелин поднял на него глаза. Вежливые, усталые глаза человека, у которого через двадцать минут встреча, к которой он готовился весь день.

— Не помнишь, — повторил он.

— Не помню. На записи станции мой голос. На камере видно, как я встаю и отвечаю.

— Ты уверен, что не помнишь?

— Уверен.

Карелин помолчал. Малков ждал, что он спросит ещё что-нибудь — что именно видно на камере, почему «спросонья», если на камере Малков сидит прямо и говорит спокойно, — и одновременно надеялся, что не спросит. Карелин не спросил. Он посмотрел на часы, потом снова на Малкова.

— Устинову дал неверную информацию — значит, Устинов сейчас проверяет исправный аппарат. Свяжись с ним после двадцати двух, скажи, как было. Запиши всё в журнал связи. Как было, без смягчений.

— Есть.

— Хафизов знает?

— Знает, что я ответил. Говорит — бывает.

— Бывает, — согласился Карелин. В его голосе не было ни насмешки, ни тревоги — только усталость и какая-то мысль, которую он не стал договаривать. — Ты полтора суток на ногах. После связи с Устиновым — спать. В кладовой.

— Есть. — Малков постоял ещё секунду. — Товарищ капитан. Оригинал записи разговора я скопировал отдельно. И запись камеры. Прошу, чтобы без меня их никто не трогал и не правил. Даже если что-то покажется ошибкой.

Карелин посмотрел на него внимательнее.

— Почему?

Малков открыл рот и обнаружил, что у него нет ответа, который он мог бы произнести вслух, не начав объяснять того, что он не умел объяснить.

— Чтобы было как было, — сказал он.

— Хорошо. Никто не тронет.

В бывшем классе Хафизов уже лежал на кровати у узла — той самой, у тёплой стены, — лицом к лотку, укрывшись курткой поверх спальника. Он не спал: ворочался, устраиваясь, и, когда Малков вошёл, сказал, не оборачиваясь:

— Я тут полежу, пока ты пишешь. Потом в кладовую.

— Ложись в кладовую сразу. Там у решётки место.

— Мне тут нормально.

Малков хотел сказать, чтобы он не ложился у стены, и не сказал: объяснить, чем плоха тёплая стена, он тоже не мог. Он сел за стол, подвинул к себе журнал связи и раскрыл его на сегодняшней странице.

Журнал был обычной общей тетрадью в клетку, разлинованной от руки по линейке на графы: время, канал, абонент, содержание, подпись. Её завёл Хафизов в полдень, и первые записи были его — ровным, крупным, немного детским почерком. Потом шли записи Малкова — мельче, быстрее, с наклоном вправо. Последней была запись сеанса в 18:00, сделанная Хафизовым. Под ней Малков собирался написать то, что велел Карелин.

Под ней уже было написано.

«20:07 / ПЛ-1 / Устинов (А) / Запрос о потере связи. Обрыва нет, линия в норме. Неисправность на стороне абонента. / М.»

Почерк был его — мелкий, быстрый, с наклоном вправо, с его собственной привычкой не дописывать хвост у «д» и ставить точку после «М» с нажимом, так, что карандаш оставлял в бумаге ямку. Время стояло правильное, до минуты. Графы были заполнены все, по порядку, ни одна не пропущена. «Неисправность на стороне абонента» — так он писал в отчётах, когда хотел, чтобы проверяющий не задавал больше вопросов. Он помнил, где выучил эту формулировку, и помнил первый раз, когда ею воспользовался: весной, перед прошлым выездом, в журнале зарядки, когда Пашка Зотов не поставил батареи на ночь, а утром две станции оказались мёртвыми, и Малков, посмотрев на Пашку, на его серое лицо, взял ручку и написал против Пашкиной фамилии «заряжено, неисправность на стороне потребителя», и подпись Пашки исправил так, чтобы она стояла в нужной графе. Никто тогда ничего не заметил. Пашка сказал ему спасибо один раз, в курилке, и больше они об этом не говорили.