Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 15)

— Крот, — сказал Карелин тихо.

— Тепло у двери, — ответил Крот от угла. — По краям щели. Двое, может трое, ближе к двери никого. Трубы в потолке горячие, мешают. За железом не вижу.

Сан Саныч, всё это время стоявший за спиной Орлова, вытянул шею и заглянул в экран терминала.

— А, ну так это второй пост, — сказал он с облегчением, как человек, которому наконец объяснили, почему все замолчали. — Они всегда так стоят. Режим. Охрана спуска. У них приказ — кто идёт с той стороны без провожатого, тех держать до выяснения. Я ж вас веду. Пойдёмте, я покажусь, они опустят.

— Подождите, — сказал Карелин.

Он протянул руку, не глядя, и Макаров вложил в неё свой телефон с фотографией плана, сделанной днём в диспетчерской. Карелин увеличил изображение, нашёл второй уровень, провёл пальцем по основной галерее.

— Где на плане второй пост?

Сан Саныч наклонился к телефону, прищурился.

— Вот тут, у спуска на третий. — Он ткнул толстым пальцем в экран, в точку далеко впереди по основной галерее, совсем не там, где они стояли.

— А здесь?

— А здесь… — Сан Саныч посмотрел на боковую галерею, потом на телефон, снова на галерею. — Так перенесли же. Давно. На плане-то не перерисовывали, кто его будет перерисовывать.

— Здесь на плане кладовая, — сказал Крот от угла, не оборачиваясь. — Было.

— Ну, была кладовая, — согласился Сан Саныч. — А теперь пост.

Он говорил это совершенно спокойно, с той интонацией, с какой говорят о передвинутом шкафе. И в этом, подумала Юдина, может быть, не было ничего, кроме передвинутого шкафа: посты переносят, планы не перерисовывают, это бывает везде. Она видела больницы, где на поэтажных планах до сих пор значились отделения, расформированные ещё до её рождения. Но три человека с оружием, направленным на дверь, в помещении, которого не было на плане, в восьмидесяти метрах от развилки, куда их вёл провожатый, — это было уже не про шкаф.

Карелин вернул телефон Макарову.

— Не идём, — сказал он.

Сан Саныч растерянно посмотрел на него.

— Да они ж свои…

— Возможно. Но мы не идём. — Карелин повернулся к Малкову. — Робот назад, медленно. Камерой на дверь до последнего. Катушку выбирать полностью.

И Юдина, которая сама только что, глядя на чёрный кружок дульного среза на экране, подумала то же самое, вдруг поймала в себе возражение — тихое, упрямое, совсем не профессиональное. Пятеро, за которыми они пришли, по словам Корнеева, стояли на этом посту. Может быть, один из тех троих был из них. Может быть, он сейчас смотрел на робота и не понимал, что это пришли за ним. Восемьдесят метров. Сорок шагов сквозь воду. И вот они разворачиваются и уходят, потому что на плане здесь кладовая.

Она знала это чувство. Она испытывала его каждый раз, когда приходилось сказать «нет» живому человеку, стоящему в двух шагах, ради правила, которое защищало кого-то, кого не было рядом, — и каждый раз потом, ночью, проверяла, правильным ли было это «нет». Чаще всего оказывалось правильным. Иногда нет.

— Антон Сергеевич, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Те, за кем мы пришли, могут быть там.

— Могут, — сказал Карелин. Он не повернулся к ней, смотрел на экран. — И с оружием, направленным на дверь. Я не поведу людей в помещение, которого нет на плане, к людям, которые целятся в дверь, пока не знаю, кто там и чей это приказ. Выясним — пойдём.

Это было правильно. Она это знала. И всё равно, когда робот на экране попятился и полоса света из щели начала удаляться, становясь меньше и меньше, ей пришлось сделать над собой маленькое, но ощутимое усилие, чтобы не отвернуться.

Робот был на полпути к развилке, когда дверь в перегородке открылась.

Это было видно на экране — Малков держал камеру назад, на дверь, как велели, — и одновременно, через секунду, на тепловизоре Крота: в конце боковой галереи возникло светлое пятно человеческого роста и пошло вперёд. Медленно. С поднятыми руками — не вверх, как при сдаче, а немного в стороны, ладонями вперёд, как показывают пустые руки, когда хотят, чтобы это было видно издалека.

— Один, — сказал Крот. — Без оружия. Идёт.

Дронов у лестницы сдвинулся на сантиметр, и Юдина услышала, как щёлкнул у него предохранитель.

— Стоять! — крикнул Карелин в галерею. Голос ударил в бетон и вернулся эхом. — Десять метров до развилки — стоять!

Человек остановился. Он вышел на свет фонарей у развилки не весь, а наполовину — по пояс оставаясь в темноте галереи, — и стоял, держа руки на виду. Молодой, моложе Малкова, лет двадцати трёх, в такой же старой зелёной форме, как у Витька, без ватника. Худой, с короткой неровной стрижкой, будто стригли его сами, ножницами, без зеркала. Он прищурился на фонари и нашёл глазами Юдину — единственную женщину, единственного человека в маске, — и обратился к ней, а не к Карелину, хотя кричал ему Карелин.

— Товарищ капитан медицинской службы, — сказал он. — Простите. Нам не сказали, что вы с машинкой. Сан Саныча ждали, а тут — она. Я на неё ствол навёл, это я не на вас, я испугался просто. Вы скажите, если что, что это я, а не ребята. Это я первый.

Он говорил быстро, сбивчиво, глотая концы фраз, тем голосом, каким говорят новобранцы, которых застал на посту дежурный по части, — и смотрел на Юдину так, будто от неё зависело, накажут его или нет. Юдина не сразу догадалась, почему он обращается к ней. Потом догадалась: из всех, кого он видел, она единственная была похожа на того, кто может заступиться.

Она посветила ему на руки, на шею, на кисти, стараясь не бить светом в глаза. Это получилось само, движением, которое она делала тысячу раз, подходя к незнакомому пострадавшему. С восьми метров многого не увидишь, но кое-что видно. Руки не дрожали — или дрожали не больше, чем у любого человека, которого держат на прицеле. Кожа бледная, но это мог быть и свет. Дышит часто, рот приоткрыт. Испуган. Обычный, здоровый на вид, очень испуганный мальчишка, который боится не их, а того, что ему попадёт.

— Никто вас не накажет, — сказала она. И услышала, как это прозвучало — слишком мягко, слишком уверенно, тем голосом, которым она когда-то сказала одной женщине в коридоре реанимации «всё будет хорошо» и потом два года не могла себе этого простить. Она поправилась: — От нас — никто. За своих начальников я отвечать не могу.

— Майор ругаться будет, — сказал он с тоской.

— Как вас зовут? — спросил Карелин.

Он перевёл взгляд на Карелина, и в лице у него что-то закрылось, спокойно и дисциплинированно, как закрывают окно.

— Второй пост, товарищ капитан. Фамилии — у майора.

— Вы из группы старшего лейтенанта Белова?

Пауза. Совсем короткая.

— Я со второго поста, — повторил он. — Майор вам всё скажет. Разрешите вернуться? Там ребята одни.

Карелин смотрел на него несколько секунд. Юдина видела его профиль в отсвете фонаря — неподвижный, сосредоточенный, вежливый.

— Возвращайтесь, — сказал он. — Передайте старшему поста: мы уходим. Оружие на дверь больше не наводить.

— Есть, — сказал молодой и обрадовался так, что это было видно даже в полутьме. Он попятился, не поворачиваясь, два шага, потом повернулся и пошёл обратно в темноту боковой галереи, опустив наконец руки. Через минуту на тепловизоре Крота светлое пятно добралось до перегородки и пропало за ней.

Сан Саныч стоял, держась за лямку своего мешка, и выглядел так, будто его самого только что отчитали.

— Ну я ж говорил, — сказал он без особой уверенности. — Свои.

Никто ему не ответил. Он помялся, посмотрел на Орлова, будто ища у него поддержки, и Орлов сказал ему просто, по-человечески:

— Иди на насосную, Саныч. Колодец твой ждёт.

Сан Саныч кивнул, поправил фонарь на лбу и пошёл по основной галерее вперёд, в темноту, туда, где на плане был спуск на третий уровень и настоящий, нарисованный второй пост. Луч его фонаря долго качался в глубине галереи, становясь всё меньше, и Орлов смотрел ему вслед, пока луч не пропал.

На обратном пути Орлов остановился у сервисного люка. Робот видел его изнутри галереи, а здесь, на развилке, люк выходил в основную галерею с другой стороны — низкой квадратной дверцей в стене, которую Юдина по дороге туда приняла за щиток. Орлов открыл её, просунул руку с газоанализатором, подержал, посмотрел на экран.

— Влажность тридцать два, — сказал он. — Здесь, в галерее, — девяносто с лишним. — Он провёл ладонью по внутренней стенке хода и показал Карелину — сухую, серую от пыли. — Вентиляция другая. Или изоляция. Это не та система, что галерея.

Крот сфотографировал люк снаружи и изнутри, с привязкой к развилке, и записал в блокнот. Потом, помолчав, сказал Карелину:

— Я бы его прошёл сейчас. Посмотреть, куда ведёт. Полчаса.

— Не сейчас.

— Потом может не быть.

— Не сейчас, — повторил Карелин. — Отмечен — уже хорошо. — Он повернулся к остальным. — До сверки статуса ниже первого уровня никто не спускается, ни с провожатым, ни без. Выход держим. Малков, на сеансе — Устинову: на втором уровне вооружённый пост, которого нет на плане; наружное наблюдение не ослаблять. И про восемь ноль семь ему скажи, как было.

Крот закрыл блокнот с тем видом, с каким закрывают незаконченную работу, и ничего не сказал.

Малков всё ещё сидел на колене у стены и выбирал катушку — медленно, ровно, виток за витком, чтобы не перекрутить волокно. Робот полз по мокрому полу к развилке, камера на мачте смотрела назад, вдоль боковой галереи, на дальнюю перегородку, где по-прежнему светилась жёлтая щель двери.