Ростислав Тункин – ПОСТ 17 (страница 4)

— Ящик не вскрывается, — сказал Реутов. — Это опечатанная укладка. Пломбы снимаю я, при свидетелях, по месту. Я бы просил…

— Сорок кило в машину, где каждый литр воды посчитан.

— Я понимаю. Я бы предложил за счёт моей личной нагрузки…

— Вашу личную нагрузку я уже посчитал, — сказал Макаров, не повышая голоса. — Её не хватит.

Они стояли друг против друга у меловой буквы, и Карелин, наблюдавший за этим от второй машины, вспомнил, что два года назад на том самом совещании Макаров сидел у него за спиной и после совещания сказал только: «Он не врёт. Он так говорит, чтобы ни за что не отвечать». С тех пор, насколько Карелин знал, они ни разу не разговаривали.

— Ящик едет целым, — сказал Карелин. — В «Б», под сиденьем майора Реутова. За сохранность отвечает майор Реутов. Из «Б» в «А» переходят одна ёмкость воды и ящик пять сорок пять. Робот — в «Б», к Малкову.

Реутов кивнул так, будто ничего другого и не ожидал, и сам, не дожидаясь помощи, понёс ящик ко второй машине. Нёс он его неправильно — на прямых руках, отклонившись назад, — и Хафизов, проходивший мимо с катушкой полевого кабеля, молча перехватил вторую ручку.

Юдина приехала на госпитальном «уазике», когда «А» уже была наполовину перегружена. Первым из машины показался не человек, а ящик с красным крестом, который водитель подал ей через борт, потом второй, поменьше, и пластиковый кейс с маркировкой «Пульс — опытный комплект». Потом вышла она сама — невысокая, в полевой форме, с короткими тёмными волосами, убранными под шапку, — и, прежде чем представиться, спросила у ближайшего человека, которым оказался Дронов, где поедут её ящики.

— В салоне, — сказала она, услышав ответ. — Не на крыше и не в наружной корзине. Там растворы, ночью было минус шесть.

Карелин подошёл и назвал себя. Она назвала себя, пожала руку — коротко и сухо, как пожимают руку на совещаниях, а не при знакомстве, — и тут же повернулась к Макарову, который стоял рядом с видом человека, ожидающего, что его узнают.

— Палец покажите.

Макаров показал. Она взяла его кисть, повернула к свету, согнула и разогнула указательный палец, посмотрела на тонкую белую линию шва.

— Нормально. Я думала, будет хуже. Вы его тогда разрабатывали?

— Как сказали.

— Не как сказала, а лучше, — сказала Юдина и отпустила его руку. — Видно.

Макаров ничего не ответил, но Карелин, знавший его девятый год, видел, что ответ ему понравился.

Копию сообщения она прочитала на ходу, пока Крот и Дронов освобождали ей место у задней двери. Прочитала один раз, задержалась на предпоследних строчках и вернула лист.

— «Под наблюдением» может значить что угодно, — сказала она. — Что за ними ухаживают. Что их сторожат. Что кто-то считает их больными. Я бы не стала угадывать.

— Я и не прошу.

— Тогда скажите сейчас, что вы от меня ждёте. Чтобы я сразу сказала, чего не смогу.

Карелин подумал.

— Оценить людей, которых найдём. Сказать, можно ли их везти.

— Можно ли везти — скажу. Здоровы ли — по осмотру на месте, без лаборатории, не скажу. — Она помолчала. — Это разные ответы. Их легко перепутать, когда людей уже ведут к машине.

Она сказала это без нажима, тоном, каким сообщают расписание, и Карелин запомнил не столько слова, сколько тон: так говорит человек, которому уже приходилось однажды объяснять, что он имел в виду не то, что от него услышали.

Датчики «Пульса» она раздала сама, каждому в руки, с короткой инструкцией, которую повторяла двенадцать раз почти без изменений: браслет на запястье, плоский датчик на ремне под одеждой, зарядка по графику. Пульс, движение, нагрузка, тенденции сна. Это не медицинский прибор, а испытательный комплект: программа хочет понять, как устают люди на спасательных работах, и для этого её, Юдину, отправили вместе с ним, а не наоборот.

— На правую не надену, — сказал Савельев, снайпер, глядя на браслет так, будто его заставляли надеть часы во время стрельбы.

— Наденьте на левую.

— А если он покажет, что я на посту сплю? — спросил Дронов, застёгивая свой.

— Он покажет, что вы долго не двигались, — сказала Юдина. — Спали вы или нет, вы мне скажете сами.

Дронов хмыкнул и, повертев запястьем, вдруг кивнул на её второй ящик, поменьше, который всё ещё стоял на бетоне.

— Там что?

— Растворы и системы. Наружный комплект.

— Растворы я понесу, — сказал Дронов. — У меня один бок пустой. Не люблю пустой бок, рюкзак ведёт.

Он переложил пакеты с растворами в боковой отсек своего рюкзака так быстро и аккуратно, что Юдина не успела возразить, и, застегнув клапан, ещё раз поправил ремень, чтобы рюкзак стоял ровно. Пустой ящик он отнёс к стене и поставил к другим пустым ящикам — тоже ровно, углом к углу.

К семи «А» была перегружена так, как хотел Макаров. Задняя дверь теперь открывалась на воду и медицину: ёмкости стояли у самой двери, закреплённые стропой, за ними — ящик Юдиной, носилки лежали сложенными вдоль левого борта и не мешали ни тому, ни другому. Патроны ушли вглубь и вниз, под сиденья. Макаров затянул последнюю стропу своим способом — двойной петлёй с хвостом, за который достаточно было дёрнуть одной рукой, — и захлопнул дверь.

— Вот так она теперь и должна выглядеть, — сказал он Кроту. — Если что-то переложишь, скажи мне, куда.

— Не переложу, — сказал Крот.

Он уже сидел за рулём и подгонял зеркало. Карелин, садясь рядом, заметил у него в нагрудном кармане, кроме обычного бинокля на шнурке, ещё один, маленький монокуляр в чехле, которого не было в ведомости. Крот перехватил его взгляд и ничего не объяснил. Карелин ничего не спросил.

Первый час ехали по асфальту долиной, мимо спящих ещё посёлков, мимо закрытой автозаправки с выцветшим щитом и бесконечного серого забора какого-то комбината, который тянулся вдоль дороги километра три и, кажется, ничего за собой не скрывал. Внутри «Тигра» было тепло и тесно. Двигатель гудел ровно и так плотно, что разговаривать приходилось чуть громче, чем хотелось, и поэтому разговаривали мало. Савельев сидел у левого борта, упираясь коленями в колени Дронова, и держал чехол с винтовкой вертикально между ног, обеими руками, с такой аккуратностью, будто это был не чехол, а чей-то хрупкий подарок; каждый раз, когда машину встряхивало на стыке, он едва заметно морщился — не от толчка, а от того, что Дронов при толчке на сантиметр сдвигался к нему. Карелин знал за ним эту особенность: в поле Савельев мог часами лежать неподвижно, но в тесноте, среди чужих локтей, у него портилось настроение быстрее, чем у кого бы то ни было, и портил он его исключительно себе — молча, вежливо, с безупречно застёгнутыми клапанами.

Дронов, напротив, в тесноте оживал.

— Посылку в четверг обещали, — сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. — На почте две недели держат. Успею.

— Ботинки? — спросил Макаров, не открывая глаз.

— Ботинки.

— Десятый раз заказываешь.

— Девятый. Те были не той колодки. — Дронов повернулся к Юдиной, сидевшей у правого борта у самой двери, рядом со своим ящиком, как будто именно ей это надо было объяснить. — У меня подъём высокий. В казённых я к вечеру на пятках хожу. А эти мужик в Перми на заказ шьёт, по мерке, по фотографии стопы. Я ему ногу на листе обвёл и сфотографировал.

— И как? — спросила Юдина.

— Не знаю ещё. В четверг узнаю.

Она кивнула так серьёзно, будто речь шла о результатах анализа, и Дронов, удовлетворённый, отвернулся к окну.

В правом зеркале, когда дорога выпрямлялась, был виден второй «Тигр» — в ста метрах, ровно на той дистанции, которую назначил Карелин, ни больше ни меньше. Титов вёл его так, как водят люди, которым не надо доказывать, что они умеют водить. Карелин несколько раз ловил себя на том, что смотрит в это зеркало чаще, чем требуется. Пока «Б» шла за ними, у всего, что они собирались сделать, был обратный ход, и ему хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше; он думал о второй машине не как о транспорте, а как о двери, которую оставляешь открытой у себя за спиной.

После поворота на старую дорогу асфальт кончился. Сначала шла укатанная щебёнка, по которой ездили машины подрядчика, потом, выше развилки, где подрядчик уходил вправо, к дренажу, — разбитая бетонка, плиты которой за десятилетия разошлись и вздыбились, и между плитами рос сухой бурьян. Крот сбросил скорость. Он вёл машину внимательно и некрасиво, наклонившись к рулю, и время от времени, на прямых участках, поворачивал голову чуть больше, чем нужно, будто смотрел на обочину одним глазом.

— Здесь ездили, — сказал он минут через десять после развилки.

— Подрядчик?

— Подрядчик ушёл вправо. — Крот показал подбородком вперёд, на бетонку, на которой Карелин видел только иней и грязь. — Это выше. Грузовик, задние спарка. Колея по грязи между плитами, иней в ней есть, а сверху не набит. Дня три, может четыре.

— Передай в «Б» и запиши.

Крот помолчал секунду дольше, чем следовало.

— Я хотел сначала посмотреть, куда она сворачивает.

— Посмотришь. Сначала передай.

Крот взял гарнитуру и передал — коротко, без оценок, одними фактами: колея, спарка, давность, отметка по навигатору. Потом записал то же самое в свой блокнот, который лежал у него на коленях открытым, и Карелин видел, как он пишет: «грузовик, спарка, 3–4 сут.» — и рядом, мельче, — «не проверено». Было видно и другое: он недоволен. Не приказом, а тем, что пришлось отдать находку, не убедившись в ней до конца, — так, будто его заставили показать незаконченный рисунок.